— Да-да-да, что ты там шептал об окладе? Работенка-то грязноватая и не без риска.
— Деньги хорошие, я обещаю. А еще квартира, машина — все за казенный счет. Да что там, — Надеждин махнул рукой досадливо. — Сам бы пошел должность не позволяет. И засвечен я в городе.
— А все же я должен основательно обмозговать.
— Мозгуй, — Надеждин поднялся и достал бумажник. — Вот мой телефон, позвонишь завтра часикам к двадцати. Скажешь «да» — договоримся о встрече, а если «нет» — считай, что никакого разговора не было. Это сто тысяч — чтоб мозговалось легче, но напиваться не советую.
Вечером следующего дня Мелешко позвонил и сказал: «да», а еще через день Надеждин повез его на смотрины к самому Федоту Федотовичу Груберу.
3
Федота Федотовича Грубера, старейшего инспектора в Южанском МУРе, многолетний — со времен расказачивания и аж до времен «борьбы с космополитизмом» — начгормил Ефим Аронович Гольдман характеризовал так: «ходячий антиквариат, отец российских филеров и вообще — редкое мурло».
«Мурло» в лексиконе Гольдмана означало величайшую похвалу, а уж кто-кто, а Ефим Аронович на всякие словопочитания был еще более скуп, чем на деньги.
Свою блистательную карьеру Грубер начал еще в золотые времена «величайшего гения и вождя», но, к чести своей, политикой никогда не занимался и работал исключительно с уголовщиной. Правда, как знать, предложили бы перейти на работу в НКВД — и куда бы делся? Но не предложили, милицейский бог помиловал, пекся все-таки о ценных кадрах.
Дело свое Федот Федотович знал. Был строг, иногда крут, но справедлив. Короче, доработал до положенной пенсии в почете и уважении. И «блатные» уважали и побаивались. Мог бы и еще работать — с места никто не гнал, — да только никак Грубер не мог принять новых веяний. Вот раньше как бывало: мог накрутить срок на полную катушку, а мог и скостить. Только по совести: я к тебе по-людски, и ты не гоношись. А вот как можно скостить или, более того, вообще замять дело за взятку, этого Федот Федотович так и не понял. Не мог брать деньги — и все тут. А такая манера в последние, перестроечные годы в Южане ком утро, мягко говоря, вышла из моды.
А окончательно подкосило старика вот что: раньше раскрутил дело, передал в прокуратуру — и подследственный сел, и причем на тот срок, который ты ему накрутил. А тут что стало получаться: бился ты, старался, работал, а глянь — суд дело прикрыл, понятно, по какой причине, и твой подопечный как ни в чем не бывало болтается на свободе, да еще тебе и перо в бок сулит. Этого Федот Федотович стерпеть не мог. Плюнул на все и ушел на заслуженный отдых.
Никто и не прогонял, и не удерживал. А в мире компьютеров за помощью к голове Грубера обращались все реже и реже. А тут еще и техника видеокамеры, миниатюрные телепередатчики да подслушивающая аппаратура с дистанционным управлением… Все это не для старика с профессиональным геморроем и больными ногами.
Надеждин знал Грубера еще со студенческих лет. Бывал Федот Федотович в их доме тогда частенько — с отцом Сергея дружили они еще с сороковых послевоенных. И Сергей наведывался к старому детективу: поучиться уму-разуму, да и просто поболтать. А слушать Федота Федотовича было сущее удовольствие.
Обитал Грубер вместе с племянником в дачном поселке, в пригороде. Туда-то и привез Надеждин новоиспеченного детектива Алексея Мелешко.
Старик встретил гостей радушно. Засуетился, за руки потащил в дом, хотя гости не особо и упирались. Тарахтел без умолку:
— Проходите, проходите, вот сюда. Смелей, молодой человек, — это к Алексею. — Вы ж не в синагоге. (Федот Федотович, потомок обрусевших немцев, любил поиграть в домовитого местечкового еврея.) Вот здесь присаживайтесь. А я тут совершенно закис в одиночестве. Вот стоит бочонок винца, собственного производства, еще прошлого урожая, так выпить не с кем.
Грубер исчез где-то в глубине своих апартаментов, но вскоре появился с графином в одной руке и с вазочкой, наполненной чудными персиками, в другой. Выставил из старинного дубового буфета на стол пузатые хрустальные бокалы. Темно-красная струя из графина матово сверкнула и аппетитно застыла в бокалах.
Надеждин взял бокал, погрел в руках и с видом знатока пригубил. Закатил глаза:
— У… Букет бесподобен… Просто класс…
Алексей с самой серьезной миной скопировал Сергея, только в глубине его глаз резвились смешливые бесенята.
Старик, настороженно и ревниво следивший за манипуляциями Надеждина, расплылся в довольной улыбке, но тотчас сердито фыркнул:
— Тоже мне: «класс»… Не то, Сереженька, не то… Вино — оно как сказка: у каждого рассказчика по-разному выходит. Вот дед мой, тот действительно делал класс, а я… Но неплохое, просто неплохое. Только… — Федот Федотович вдруг пригорюнился, — вину нужна задушевная беседа, обстановка эдакая, — покрутил неопределенно пальцами над головой. Обстановка, положим, есть, а вот собеседники… увы… Спасибо, хоть вы, Сережа, наведываетесь иногда.
— Федот Федотович, — оживился Надеждин, — а я ведь специально по этому поводу и заехал.
Грубер удивленно шевельнул бровями.
— Да, — невозмутимо продолжал Надеждин. — Хочу предоставить в полное ваше распоряжение собеседника месяца эдак на три, если вы не против.
— Против? Против собеседника? Сережа, не валяйте дурака.
— Видите ли, Федот Федотович, хочу приставить к вам ученика. На полный пансион. Плата за обучение вперед.
— Этого? — Грубер бесцеремонно ткнул пальцем в Алексея. — А чему я его должен обучить?
— Ну… Всему тому, что нужно профессиональному сыскарю.
— За три месяца? Сережа! За три месяца научить этого юношу тому, что пытаются постичь годами, но так и умирают болванами? Если б вы, Сережа, предложили мне за этот срок построить космический корабль, я взялся бы с большим энтузиазмом.
— Я же не прошу вас сделать из него второго Грубера, но некое подобие слепить вы можете, и только вы.
— И именно подобие. Добавлю — жалкое, — Грубер расхохотался, вложив в смех весь сарказм, на который был способен.
— К тому же я привел не какого-нибудь оболтуса, а человека замечательных способностей, — гнул свое Надеждин.
Грубер вскочил, встал напротив Алексея и вопросительно уставился на него. Мелешко выкатил глаза и придал своей физиономии наивозможно глупый вид.
— Гм… По его внешности об этих способностях судить трудно.
— То-то и оно, — радостно вспыхнул Надеждин. — Внешность самая заурядная, а голова золотая.
— Да? А хотел бы я знать, во сколько же вы оцениваете мои труды?
— Ну… тысяч триста в месяц, плюс суточные на содержание. Много, конечно, не обещаю. Деликатесами можете не баловать. Зато какой благодарный слушатель и собеседник!
— А телесные наказания применять можно? — вкрадчиво поинтересовался Грубер.
— Сколько угодно — лишь бы это не отразилось на его рассудочной деятельности.
— Э! — впервые за все время подал голос Мелешко. — На это я не согласен.
— Ого! Оно умеет разговаривать, — иронично хмыкнул Грубер.
— Я могу еще и по шее надавать, не посмотрю и на седины, — взбеленился Алексей.
— Ну-ка, ну-ка, попробуй, — Грубер неожиданно подскочил к нему вплотную и воинственно выпятил грудь. Вид сухонького, маленького старичка, задирающего коренастого верзилу, мог вызвать только смех и энергичное покручивание пальцем у виска. Но Надеждин прекрасно знал способности Грубера — и потому притих в ожидании развязки.
— Да идите вы, — отмахнулся Алексей, остывая. — Я просто так сказал, без задней мысли.
— Мужчина ничего не должен говорить просто так, — назидательно произнес Грубер. — Вот и прошу — дайте мне по шее. Ну!
За Мелешко, как оказалось, числилось еще одно достоинство: его никогда не приходилось упрашивать дважды. Он упруго вскочил на ноги и попытался сцапать Федота Федотовича за шиворот.
Не тут-то было: жилистая ручка Грубера описала дугу и перехватила кисть противника на полпути.
Цепкие пальцы вцепились Алексею в запястье, рывок и… Мелешко словно переломился напополам. Комнату огласил истошный вопль, за которым последовал блестящий набор матерных ругательств. Алексей рухнул на потертый коврик, притиснув пострадавшую конечность к животу, а Федот Федотович сменил воинственную позу на нравоучительную.
— Урок первый. Джиу-джитсу, — провозгласил он, устремив указующий перст к потолку. — Профессиональная борьба старых филеров еще с дореволюционных времен. Все эти карате, дзюдо по сравнению с ней — детские забавы. Джиу-джитсу — наука убивать и парализовывать без значительных усилий. Только ловкость, реакция и знание. Что ж, — Грубер подмигнул Надеждину, беру молодца в науку, так и быть.
— О! Федот Федотович! — Надеждин прижал руку к сердцу. — Кроме вас, мне и надеяться не на кого. Да, только одна маленькая просьба…
— ?
— Об этом ученике никто не должен знать.
Никто — понимаете?
— Сережа! Вы что, держите меня за идиота? — вспылил Грубер. — Сначала вы приводите ко мне молодого человека, которого я… я, знающий и рожи, и способности всех деятелей вашего аппарата от сержанта до начальника, и во сне раньше не видел. Приводите, просите обучить за три месяца и платите за это. А потом излагаете просьбу, которую я нахожу бестактной.
— Но почему? — изумился Надеждин.
— Почему? — лукаво прищурился Федот Федотович. — Ты думаешь, что я старый кретин? Что я не понимаю, к чему эта возня? Тебе нужен тайный агент! А ты, Сережа, просто неблагодарный щенок. Проваливай и приходи через три месяца — посмотришь, на что способен старик Грубер. Да!
Не забудь прислать ему штаны поприличнее и дюжину исподнего. Ты еще здесь?
До конца назначенного срока Сергей, конечно, не выдержал. К старику он, из чистого любопытства, наведался через месяц. Во дворе его никто не встретил. Надеждин на цыпочках подкрался к приоткрытой двери гостиной, откуда доносился хрипловатый басок Грубера. Судя по всему, старик читал лекцию.
О! Что то была за лекция! Убери из нее некоторые словесные излишества она бы украсила и университетскую аудиторию.