Посади противник на дерево хоть одного снайпера, их атаку пресекли бы в самом начале. Но, к счастью, на деревьях снайперов не было. Им удалось подползти к самому брустверу траншеи. Расчет Мейсона оказался верен солдаты противника завтракали, и Мейсон слышал звяканье котелков и веселый разговор. Опасности они не почувствовали.
Мейсон осторожно вытащил из подсумка гранату и выдернул кольцо. Там, в траншее, кто-то сострил:
— Интересно, этот «Болотный оборотень» жрет кашу или нет? Если жрет, то наверняка заявится на обед.
В ответ послышался громкий смех. Это разозлило Мейсона — он действительно уже сутки ничего не ел. И тогда он набрал в грудь побольше воздуха и… Странный гортанный звук разорвал тишину и оборвался на пронзительно-высокой ноте. И тотчас еще десяток глоток ответили ему.
От этого воя даже у самого Мейсона пробежали холодные мурашки по коже, а у тех, в траншеях, наверняка волосы встали дыбом и заледенела кровь.
Мейсон швырнул гранату под ноги солдатам, оцепеневшим от ужаса и позабывшим про свои котелки. Дождавшись, когда над головой прошелестят осколки, он вскочил и ринулся вперед. Он мчался громадными скачками, круша прикладом все, что попадалось на пути. Потом на ходу швырнул гранату во вторую траншею, упал, снова ринулся вперед, перескочил траншею и лицом к лицу столкнулся с молодым смуглолицым офицером.
Офицер, по-видимому, отлучался куда-то и торопился к своим солдатам. На лице офицера не отразилось ни удивления, ни испуга. Он просто не успел испугаться, когда Мейсон ударил его прикладом в лицо. Удар получился страшный — приклад разлетелся, а на Мейсона брызнули теплые тяжелые капли: кровь вперемешку со студенистой мозговой кашей.
Вслед за офицером поспевал ординарец — громадного роста парняга. Этот, полагаясь на свою силу, не стал срывать автомат, а попросту попытался остановить Мейсона, пустив в ход мощные ручищи. Мейсон стремительно нырнул под расставленные объятия и вынырнул уже за спиной ординарца. Длинный клинок ножа сверкнул на солнце, описал дугу и упал на затылок бедняги, круша хрупкие шейные позвонки.
Мейсон даже не оглянулся. Он был уже у самой трясины. И, погрузив в болотную жижу руки, стал судорожно шарить в поисках притопленной доски-серфа.
Вот она! Еще взмах ножа! Стебель лианы, держащий доску, рассечен. Так. Крепления в порядке. Вот весло.
Мейсон уперся коленом в колодку, быстро застегнул ремни, тяжелые шаги к болоту подбежал Доули, за ним — шестеро уцелевших. Подождав, когда последняя фигура, припав на одно колено к серфу, устремится в глубь бескрайнего болота, Мейсон помчался вслед за ними.
Он несся словно глиссер, рассыпая веером брызги бурой воды и грязи, и отмахал уже ярдов триста, когда сзади захлопали выстрелы. Пули свистели возле ушей, взбивали фонтанчики по бокам и впереди, но вреда не причиняли. А Мейсон уходил дальше и дальше. Стрельба позади стала затихать, пока не прекратилась совсем…
Мейсон видел несколько фигур в защитных комбинезонах, удаляющихся в глубь болота, по маршруту, отработанному с Доули, сам он шел замыкающим и уже счел себя вне опасности — и тут последний выстрел вместе со звуком донес и обжигающую боль в правой голени. И боль эта с каждым движением становилась все острей и острей. Она жадно терзала клыками кость, рвала ее на части и ползла все выше.
Мейсон остановился и на ощупь затянул ремешок под коленом потуже: теперь этот ремешок выполнял роль жгута. Потом снова двинулся вперед, но уже медленней. Не хватало воздуха. Он задыхался и широко раскрытым ртом пытался выхватить из зловонных болотных миазмов хоть глоток чистого кислорода. Темп движения все падал.
Затем Мейсон почувствовал, что не может больше двигаться. Глаза застилала красная пелена, в висках стучало так, словно кто-то пытался кайлом пробить себе ход из черепа наружу. По спине струйками стекал липкий пот.
Мейсон отстегнул крепление и лег животом на доску, уткнувшись лицом в ее мокрую скользкую поверхность…
Очнулся Мейсон от того, что неведомый странный запах вполз в ноздри. Чудесное благоухание струилось ручейком, заполняло мозг и вытесняло из него даже боль. И Мейсон, не в силах оторвать головы от мокрой доски, стал грести руками, медленно двигаясь на запах.
Он долго греб так, пока доска не уткнулась во что-то твердое. Тогда он на четвереньках переполз на берег и рухнул, потеряв сознание.
А когда открыл глаза, то сразу понял, что в окружающем его мире произошла странная перемена. Что-то вносило непонятную дисгармонию, и Мейсон долго напряженно соображал — что именно? И наконец сообразил.
Тишина и запах.
Он находился на небольшом островке. Такие островки часто встречаются прямо в сердце непроходимых трясин и служат пристанищем насекомых и гадов. Но здесь ни один москит, ни одна мошка не нарушали торжественной тишины.
Над болотами никогда не умолкал ровный тихий гул, издаваемый миллиардами насекомых. Болото всегда было царством москитов, и ни одно живое существо не могло нарушить границы этого царства, не поплатившись шкурой — если она, конечно, не была защищена. Но здесь, на острове, царствовал другой владыка.
Этим владыкой был запах. Густой сладкий аромат пропитал все вокруг и вытеснил «болотных братцев» с их исконной территории.
Провидение, заставившее Мейсона тащить с собой аптечку, теперь могло спасти ему жизнь, и Мейсон, возблагодарив судьбу, принялся за дело.
Шагах в десяти от него торчало на голом месте чахлое деревце. К нему Мейсон и пополз, волоча раненую ногу. Сняв ранец, он подтянулся и оперся спиной о ствол.
За двадцать лет службы Мейсон многому научился, в том числе и полевой хирургии. Он сам был трижды ранен — и бесчисленное количество раз оказывал помощь раненым товарищам.
Прежде всего он обнажил вену на руке и ввел большую дозу антибиотика и сильный наркотик.
Затем разрезал ножом штанину и осмотрел рану.
Пуля прошла навылет, раздробив по ходу большеберцовую кость. Но, слава Богу, артерия, кажется, уцелела. Осколки кости белели на дне раны под вывороченным куском кожи.
Мейсон обколол рану раствором анастетика с антибиотиком, промыл дезинфектором и принялся, как умел, составлять обломки. В аптечке была проволочная шина, при помощи которой он и надеялся удержать их на месте.
Эта процедура, несмотря на все анальгетики, причиняла нестерпимую боль. Мейсон трижды терял сознание, но все же ему удалось прибинтовать шину. Потом он еще раз промыл рану, уложил сверху толстый слой марли и обессиленно откинулся навзничь. Полежав так минут десять, он расстегнул на груди комбинезон и достал из нагрудного кармана измятую пачку сигарет. В пачке осталось всего четыре сигареты. Он разломил одну пополам и закурил.
Не стоило этого делать: едва Мейсон затянулся, как голова его предательски пошла кругом, а к горлу подкатился противный комок. Мейсона вырвало, а потом он уже в который раз впал в забытье.
С этого момента время потеряло над Мейсоном власть. Времени он попросту не ощущал. Дни и ночи тянулись в каком-то бредовом сне. В бреду перед ним бесконечной вереницей мелькали чьи-то лица — знакомые и незнакомые, силуэты фигур и зданий.
С некоторыми призраками Мейсон вступал в длинные бессмысленные споры, но еще чаще он бежал куда-то от лохматых чудовищ с собачьими головами. С клыков призраков стекала тягучая зловонная слюна, разинутые пасти извергали огонь. И Мейсон убегал. Бежал по бесконечным песчаным дюнам к странному сооружению вдалеке. А ноги вязли в песке, тяжелели, он падал, а клыки впивались в тело…
Но Мейсон хотел жить. Его здоровое тело протестовало, вопило и… боролось. Мозг не мог управлять телом — им управлял инстинкт. И тогда на считанные минуты Мейсон приходил в себя и делал то, что было необходимо для жизни тела.
Воду он черпал из лужи. Стоило только протянуть руку, подождать, пока фляга наполнится, и напиться мутной, отдающей тухлыми яйцами воды. Но прежде чем поднести флягу к потрескавшимся от жара губам, Мейсон никогда не забывал бросить на дно таблетку-дезинфектор, дать воде отстояться, и лишь потом жадно пил. Он не осознавал, зачем поступает именно так, но это было заложено в его подкорке.
Иногда наступало полное просветление, и тогда Мейсон делал перевязку. В ранце, среди медикаментов, были и полиэтиленовые пакеты с кровезаменителями. Такой пакет соединялся с системой для переливания. Нужно было только попасть иглой в вену и сунуть пакет под себя. И Мейсон, несмотря на озноб и дрожь в руках, успевал сделать инъекцию, и тогда с каждой каплей раствора в его сосуды вливалась жизнь. Но уже через мгновение он не помнил, происходило ли это на самом деле или пригрезилось в бреду.
А потом, как-то совершенно просто и неожиданно, Мейсон обрел сознание и почувствовал, что голова совершенно чиста. К нему вернулась и ясность мысли, и ощущение реальности происходящего. Только тело сковывала непреодолимая слабость. Руки и ноги налились свинцом. Они отказывались повиноваться. А потом потяжелели веки. Мейсон не стал бороться с этой тяжестью.
Он смежил веки и… уснул. И это был здоровый сон, без сновидений и кошмаров.
Когда Мейсон проснулся, то отчетливо осознал — выжил и в этот раз. Теперь страшно захотелось есть. Ватными руками он достал из ранца банку с мясными консервами. Остались еще три такие банки, но Мейсон знал — этого хватит, чтобы обрести утерянную силу, и тогда он сумеет найти пропитание даже на этом вонючем болоте.
А сил, казалось, вовсе не было — чтобы вскрыть проклятую банку ножом, потребовался добрый час.
Он проглотил три ложки мясного фарша и опять почувствовал непреодолимую тягу ко сну.
Выспавшись, решил, что теперь ему вполне по силам соорудить небольшой костерок.
В волшебном ранце он всегда таскал запас сухого спирта. Соорудив костерок, Мейсон разогрел консервы и с аппетитом уничтожил всю банку.
Потом в этой же банке вскипятил воду. В нагрудном кармане, рядом с сигаретами, хранились несколько пакетиков с растворимым кофе. Верх блаженства!