Красавчик остановился в трех шагах и приветствовал гостя почтительным, но сдержанным поклоном:
— Если не ошибаюсь, синьор прибыл из Лос-Анджелеса и желает видеть синьора Сомору по важному делу? — вежливо осведомился он, демонстрируя великолепную улыбку.
— Вы не ошибаетесь, — коротко кивнул в ответ Эдуард и показал свои тоже весьма недурные зубы.
— Синьор Сомора ждет вас. Я провожу.
Красавчик пропустил Эдуарда вперед и зашагал сзади.
— Как называется эта порода деревьев? — осведомился Фитцжеральд, не поворачивая головы.
— Это гигантская гевея, а вот то — бертолеция.
— Жаль, что такие красавцы не растут в нашем климате, — сокрушенно вздохнул Эдуард, — кстати… Вы не окажете мне любезность идти рядом?
Знаете… профессиональная привычка… не люблю, когда собеседник находится за спиной. К тому же вы не просто слуга-дворецкий, и это сразу бросается в глаза.
— Вы правы, — послушно догнав Эдуарда, признался красавчик, — я личный секретарь синьора Соморы.
— Синьор Рикардо, не так ли?
— Да, — немного смутился тот.
— Нелегкая у вас должность, — посочувствовал Эдуард, — и опасная. Вот бедняга Джексон…
Как преданно и старательно он служил хозяину, и что же? Впрочем, я вижу, у него достойный преемник. А скажите: дожди у вас часто идут?
Так, мило беседуя, они обогнули небольшой фонтанчик, поднялись по пологой мраморной лестнице и остановились перед массивной, черного дерева дверью с бронзовыми ручками в виде голов ягуара. Чья-то услужливая рука распахнула дверь изнутри, и Эдуард шагнул в прохладный полутемный вестибюль. Он миновал громадное зеркало во всю стену, не удостоив взглядом своего отражения, и ступил на ковровую дорожку.
Кабинет Соморы располагался на втором этаже. Рикардо проводил Эдуарда до самой двери, предупредительно постучал и, откланявшись, повторил:
— Синьор Сомора ждет вас.
Доминико Сомора и вправду поджидал Фитцжеральда, чинно возвышаясь за своим излюбленным светлым столом. Лишь только дверь пропустила гостя, он встал и с нескрываемым интересом оглядел Эдуарда с головы до ног. Эдуард спокойно ответил тем же. Обмен первыми впечатлениями длился долю секунды. Затем Сомора неуклюже вылез из-за стола и направился гостю навстречу.
Они встретились ровно на середине комнаты. Сомора по американскому обычаю протянул руку.
Эдуард крепко сжал толстые цепкие пальцы хозяина.
— Доминико Мануэль Сомора, — баском представился тот.
Эдуард замешкался.
— Да полно вам, — махнул рукой Сомора. — Мы, кажется, вышли на тот этап отношений, когда называют настоящие имена — Что ж… Вы правы. Эдуард Фитцжеральд.
— И, если не ошибаюсь, есть еще одно имя?
Отцовское?
— Отчество. Да, я русский.
— С русскими я никогда не имел дел, — улыбнулся Сомора уголкам и губ, — но думаю, мы договор имея.
И он жестом пригласил Эдуарда в угол кабинета. Здесь их ожидали глубокие кресла и столик с пепельницей из горного хрусталя. Хозяин замешкался возле резного изящного буфета.
— Что-нибудь покрепче? — радушно осведомился он.
— Не откажусь от любого прохладительного напитка.
— Да… жара в это время несусветная, — посетовал Сомора, выбирая из бара бутылки. — Знаете ли, при всем моем положении я ужасно демократичный человек. Я ведь из простых арендаторов, — балагурил он добродушно, выставляя на стол бокалы. — Вот, например, не люблю по таким пустякам беспокоить слуг. И вообще — не терплю чванства и спеси, мои друзья хорошо знают об этом и не церемонятся. Предлагаю и вам следовать их примеру. Хотите что покрепче — наливайте сами, без стеснения. Лично я предпочитаю неразведенный ром с сахаром. Вот сигары, — он подвинул Эдуарду ящик и грузно опустился в свое кресло.
— А знаете, — продолжал он, отведав излюбленного напитка, — я вас представлял несколько иначе.
— Постарше? — усмехнулся Фитцжеральд.
— Нет, вовсе не это. Просто у вашей фирмы такая вывеска, что я ожидал встретить этакого чинушу в сутане и с четками. Кстати: фанатов такого типа я всегда опасался. Они лживы, бескомпромиссны и слепы — как в принципе, наверное, и любые фанатики.
— А разве вы не воспитываете в своих подчиненных фанатизм?
— Ни в коем случае! Я просто требую беспрекословного подчинения закону — нашему закону, — подчеркнул Сомора, — и хорошо плачу за работу. Единственно, во что мои люди свято верят, так это в неотвратимость наказания в случае предательства. Это мое кредо. А разве у вас другие принципы?
— Несколько иные, — уклонился Эдуард от ответа.
— Впрочем, это не важно, важен результат.
А признайтесь, ведь старый пройдоха Сомора таки припер вас к стенке, а?
Возразить на это Эдуарду было нечего.
«Старый пройдоха» действительно припер всех к стене. Причем припер в тот момент, когда казалось, что сам загнан в угол и деваться ему некуда. И сделал он это столь нетрадиционным, но действенным способом, что Сергей Надеждин даже усомнился: уж не начитался ли синьор Доминико Мануэль классиков марксизма-ленинизма?
Суть способа Соморы состояла в том, что он объявил забастовку. Самую что ни на есть настоящую забастовку. Он расторг все контракты с заокеанскими партнерами и наотрез отказался поставить кому-либо хотя бы унцию кокаинового порошка.
Кокаин в Штатах от Соморы получали «семьи» Лича, Магоини и Томазо. Половину товара «семьи» сбывали в подконтрольных штатах сами, а половина шла в обмен на героин.
Героиновым бизнесом занимались четыре «семьи» «великолепной семерки». Эти «семьи» имели собственные каналы контрабанды, своих торговцев и поставщиков. Героин шел в основном из «Золотого треугольника»[24].
Одержав победу в войне с «семьями» Манзини и Лича, «русская группа», возглавляемая Фитцжеральдом и Саяниди, рассчитывала, что возьмет полный контроль над деятельностью побежденных «семей» и над Соморой. Тут-то синьор Доминико и поднес всем под нос кукиш, и контролировать оказалось нечего. Для кокаинистов Калифорнии и Флориды настали «черные» времена. Такого вся история наркобизнеса в штатах еще не знала. С подпольных складов выгребались последние запасы крэка. Их хватило на две недели. Вслед за кокаином стал исчезать героин.
«Героиновые семьи» отказались поставлять товар «семьям» Картрайта, Томазо и Гвичиарди, сменившему Лича, за деньги. Они требовали крэк, а не доллары.
Цены на героин сразу взвинтились втрое, а на калифорнийских и флоридских «наркорынках» появились коммивояжеры северных «героиновых» «семей».
Первыми во Фриско и Лос-Анджелесе появились агенты Бальдоссери. Конечно же, Картрайт и Томазо не взирали умильно на такой открытый грабеж. Уже через три дня морги Сан-Франциско, Лос-Анджелеса и Окленда походили на скотобойни Чикаго. Папа Бальдоссери схватился за голову и приказал трубить «отбой». Увы! Его примеру не последовали три остальных «героиновых» братства.
Назревала новая междуусобная война. А между тем наркоманы уже грабили аптеки и больницы. И тогда Томазо-старший отправил в Медельин к Соморе старшего сына.
Едва его самолет вырулил на посадочную полосу, как навстречу ему выехали три бронированных «Мерседеса». Винченцо Томазо спустился по лесенке с улыбкой и ступил на нагретые плитки аэродрома. Из головного «мерса» выкатился ловкий красавчик и направился к нему. Винченцо вяло протянул ему руку с золотым перстнем на среднем пальце.
Красавчик нагло проигнорировал царственный жест и с ходу довел до сведения Томазо-младшего, что у того очень мало времени — ровно столько, сколько требуется, чтобы подняться в самолет, заправиться и лечь на обратный курс.
Винченцо вспыхнул и затребовал объяснений.
Красавчик охотно пояснил, что его хозяин садится за стол только с достойными партнерами и не якшается с их слугами.
Винченцо закусил в бешенстве губу и смерил наглеца с ног до головы гневным взглядом. Но тот невозмутимо скалил ослепительно белые зубы и ничуть не смущался. С каким бы наслаждением Томазо съездил ему по клыкам! Даже рука дрогнула. Но Винченцо удержался.
— Ладно, — чужим сдавленным голосом посулил он. — Я тебя, собака, хорошо запомнил. Еще посчитаемся.
С лица красавчика, к удовольствию Винченцо, слетела улыбка. Он злобно сверкнул черными глазами и прошипел в ответ:
— Долгая память укорачивает глупую голову.
Винченцо, казалось, не слышат ответной угрозы. Он окинул отсутствующим взором дали, развернулся на каблуках и нырнул в свою «Савойю». Вслед за ним поторопились два телохранителя.
После Томазо рискнули попытагь судьбу и Картрайт с Гвичиарди. Увы! Их ожидал еще более суровый прием.
Тогда предприимчивые «отцы» сунулись бьио в Перу и Боливию. Здесь их ожидал радушный прием, но… вежливый отказ. Отказ мотивировался тем, что весь урожай нынешнего года предназначен Европе — согласно контрактам, но вот в следующем году…
Конечно же, «отцы» не удовлетворились таким объяснением. Они навели справки и выяснили, что накануне их визита в Боливии и Перу уже побывал синьор Сомора. Он навестил местных кокаиновых баронов, поделился с ними планами на будущее и, как бы вскользь, дал понять, что смешает с дерьмом каждого, кто попытается этим планам помешать.
Цену обещаниям Соморы, даже брошенным вскользь, хорошо знали во всей Южной Америке, потому-то торговая миссия американских «отцов» с треском провалилась.
Тогда Картрайт попытался снова собрать «совет семерых». Это ему удалось. Но когда семеро «кзмпо» собрались в Майами, вместе с поздравительной депешей, выдержанной, правда, в ироническом стиле, пришел ультиматум синьора Соморы.
В ультиматуме Сомора уведомлял, что будет вести торговые операции только с «небесными братьями», а остальные «кокаиновые семьи» пускай кормятся из их рук. А если они этого не хотят, то пусть убираются к чертовой бабушке.
И тогда Эдуарду Фитцжеральду пришлось срочно вылететь в Медельин.
— Знаете, когда я окончательно убедился, что с вами можно иметь дело? прищурился Сомора.