ляются оранжевые пятна и полоски, потом «парус» и «весла» с «лодочкой» краснеют, весь цветок меняет окраску и становится ярко-алым. Этот цвет — будто вывеска. Она как бы гласит: «Цветок уже опылен, делать здесь насекомым нечего, просим более не беспокоить». И желтые, и красные цветки очень ярки и поэтому издалека, детально не разглядывая, можно угадать, в каком они состоянии.
Мне нравится эта деликатная предусмотрительность растения. Но на нем я не вижу никаких крылатых насекомых, привлеченных цветками. Встретился какой-то крохотный жучок, как будто слоник, его я прозевал. Он сидел в самом цветке, явно лакомясь нектаром. Еще в цветках оказались маленькие скопления тлей, но сколько я ни вглядывался в них, не мог точно сказать, чем они занимались, то ли сосали по своему обыкновению соки растения, погрузив в него хоботок, то ли лакомились нектаром, что этой братии, вообще говоря, несвойственно. Как-то давно мне удалось подметить пристрастие тлей к сладкой жидкости на цветках кендыря. Это наблюдение, как и следовало ожидать, вызвало свойственное ученым, когда дело касается нового и необычного, недоверие.
Очень интересно, как длинные и прочные бобы способны так правильно закручиваться в спираль. Очевидно, этот сложный акт, совершаемый под воздействием каких-то механических сил, способствует разбрасыванию семян. Я тормошу, жму, разламываю нераскрывшиеся бобы, надеясь, что они внезапно завьются спиралью и выстрелят семенами, подобно тому как это так успешно делает всем известная недотрога. Но напрасно. Растение не желает выдавать свою тайну.
Впрочем, оказывается, нераскрытые бобы кем-то поражены. В них поселились поедатели семян, крохотные личинки. Кто же из них должен выйти? Вначале я нахожу крошечного блестящего сине-зеленого наездника. У него красивые большие глаза и изящные коленчатые усики. Он, без сомнения, друг растения и враг поедателей семян. Еще немало времени уходит на поиски, прежде чем находится и сам преступник, тоже крошечный, серо-желтый, с темно-синей головкой и ножками и длинным хоботком слоник-апион. Он необычайно шустр и, едва выбравшись из разломанного боба, оказавшись на свободе и увидев свет, сразу раскрыл крылья и приготовился отправиться в полет. Теперь становится понятным, почему на бобах есть и очень маленькие точечные отверстия, и отверстия побольше. Первые — проделаны хоботком слоника, чтобы засунуть в полость стручка яичко, вторые — дверцы, прогрызенные как выбирающимися наружу жучками, так и его истребителями-наездниками.
Слоник, поселив свое потомство в бобе, нарушает сложный механизм выбрасывания семян. И даже те из них, что остаются целыми, уже не могу освободиться из плена и упасть на землю. Так, маленький жучок оказывается врагом растения вдвойне: одни семена он уничтожает, другие — оставляет навечно в заточении.
Вот кажется и все, что рассказал мне изящный лядвенец с разноцветными цветками. Осталось только выяснить, кто все же его опылители. Голубянки и пчелки-антофоры резвятся на астрагале эспарцетном, не обращая никакого внимания на лядвинец. Я брожу по берегу с сачком в руках, вглядываюсь в желтые цветочки, ожидающие визитеров. Теперь мне начинает казаться, что их роль исполняют крохотные слоники-апионы, и они вовсе не враги растения (хоть их личинки и питаются семенами), а первейшие друзья, враги же — губители слоников, изящные наезднички, те, кого я вначале принял за друзей.
Но что значат предположения, основанные лишь на одной мимолетной встрече? Надо продолжать поиски. Но вечереет, ветер затихает, озеро синеет, потом, отражая зорьку, становится розовым. Пора думать об отдыхе, и я бреду к биваку с надеждой закончить поиски ранним утром.
Ночь выдалась жаркая и душная. Только под утро подул свежий ветерок. Потом он разыгрался и к восходу солнца стал сильным и порывистым. Озеро потемнело и зашумело волнами. Половину дня я ожидал, когда стихнет ветер, но он не унимался, растения метались из стороны в сторону, кусты гребенщика раскачивались вершинами, беспрерывно трепетали сиреневыми головками астрагалы, позвякивал сухими бобами лядвенец. Голубянки, пчелы-антофоры попрятались в укромные местечки и не показывались. Не было никаких насекомых и на лядвенце. Так и не удалось убедиться, кто же опыляет его желтые цветочки.
Яркое зеленое пятно среди светло-желтой, выгоревшей на солнце пустыни казалось необычным. Оно сверкало на солнце, как драгоценный камень в оправе из золота, и переливалось различными оттенками от светло-сизовато-зеленого до сочной темноты малахита.
Нас измучила долгая и пыльная дорога. Надоел и горячий ветер. Он врывался через поднятое лобовое стекло и дул, как из раскаленной печи. Поэтому зеленое пятно в стороне от дороги невольно повлекло к себе, и мы, решительно свернув в сторону, вскоре оказались в обширном круглом понижении среди выгоревших пустынных холмов. Здесь, в бессточной впадине, весной скапливалась вода, образуя мелкое озерцо. Оно, обильно напитав влагою почву, постепенно высохло, и вот теперь, когда вокруг все замерло, убитое солнечным жаром, здесь росла, хотя и невысокая, но пышная зелень. Следы овец говорили о том, что растения не раз объедались, но упрямо боролись за свою жизнь и тянулись кверху.
Зеленая чаша была разноцветной. Снаружи ее окружала сизоватая лебеда. Затем к центру шло широкое зеленое кольцо мелкого клевера. Оно прерывалось узкой каймою светло-серой птичьей гречихи, и, наконец, весь центр этого гигантского роскошно сервированного блюда занимала крошечная темно-зеленая травка с миниатюрными голубыми цветочками. Между этими поясами, разделяя их, располагались узкие кольца голой земли.
Мы с удовольствием расположились среди зелени. Здесь даже воздух казался влажнее, чище, и дышалось легче. Физики и любители парадоксов назвали бы этот уголок антипустыней, настолько резко он контрастировал с нею. Здесь кипела жизнь. Сюда собралось все живое. Оно цеплялось за жизнь.
Едва я ступил на зеленую землю, как с низкой травки во все стороны стали прыгать многочисленные и разнообразные кобылочки. Большей частью это была молодежь, еще бескрылая, большеголовая, но в совершенстве постигшая искусство прыжка. Кое-где среди них выделялись уже взрослые, серые с красноватыми ногами кобылки-пруссы. Отовсюду раздавались короткие трели сверчков. До вечера — поры музыкальных соревнований — было еще далеко, но им уже не терпелось. Представляю, какие концерты устраивались в этом маленьком рае с наступлением ночи!
Кое-где на высоких травинках сидели, раскачиваясь на легком ветерке, сине-желтые самки листогрыза Гастрофиза полигонии. Они так сильно растолстели, что их крылья едва прикрывали основание спинки и казались нарядным жилетиком на толстом тельце. Ленивые и малоподвижные, они были совершенно равнодушны к окружающему миру, рассчитывая на свою неотразимость, подчеркнутую яркой одеждой, предупреждающей о несъедобности.
Над зеленой полянкой порхали бабочки-белянки, бабочки-сатиры, перелетали с места на место ночные бабочки-совки, в коричневых пятнышках и точках. Они собрались большой компанией на одиноких куртинках шандры, жадно лакомясь нектаром. Странно! Почему бы им не заниматься этим делом ночью, как и полагается бабочкам-ночницам? Возможно, потому, что здесь не было ночных цветков, а шандра выделяла нектар только днем. Ничего не поделаешь: пришлось менять свои привычки.
Среди совок не было ни одного самца. Мужская половина этого вида ожидала покрова ночи, будучи больше предана брачным подвигам, нежели потребностям желудка.
Тут же, на цветках этого скромного растения, шумело разношерстное общество разнообразнейших пчел, почитателей нектара: грузные антофоры, пестрые халикодомы, маленькие скромные галикты. Красовалась, смелая и независимая, крупная оранжево-красная оса-калигурт, истребительница кобылок. Шмыгали всегда торопливые осы-помпиллы. Не спеша и степенно вкушали нектар осы-эвмены. Яркими огоньками сверкали нарядной синевой одежды бабочки голубянки. Нежные светлые пяденицы тоже примкнули к обществу дневных насекомых. Тут же возле маленьких лабораторий нектара зачем-то устроились клопы-солдатики. Что им тут надо — было непонятно. Может быть, на высоком кустике не так жарко?
К этому обществу веселых насекомых незаметно пристроились пауки-обжоры. На веточке застыли пауки-крабы, кто ожидая добычу, а кто алчно пожирая свои охотничьи трофеи. Молодые пауки Аргиопа лобата смастерили свои аккуратные круговые тенета, и в каждой западне уже висело по очередному неудачнику, плотно запеленатому в белый саван, сотканный из нежнейшей паутины.
На каждом шагу встречались разные насекомые. Вот громадный ктырь уселся на веточке, пожирая кобылку. Вот его родственники — крошечные ктыри — уселись на земле, сверкая большими выпуклыми глазами. Как ягодки, красовались красные в черных пятнах божьи коровки, уплетая толстых и ленивых тлей. Слышалось и тонкое жужжание крыльев осы-амофиллы. Парализовав гусеницу, она принялась готовить норку для своей очередной детки. В бешеном темпе носилась над землей пестрая оса-сколия, исполняя сложный ритуал брачного танца. По травинкам, не спеша и покачиваясь из стороны в сторону, как пьяный, пробирался молодой богомол.
Всюду копошилось великое множество разнообразных насекомых. Они собрались сюда, будто на Ноев ковчег, спасаясь от катастрофической засухи в умирающей пустыне.
Незримо копошилось на самой земле, скрываясь в джунглях растительности, величайшее множество мелких насекомых: крошечных трипсов, мушек, комариков, жучков. Изобилие и разнообразие насекомых было так велико, что, казалось, если бы собрать сюда энтомологов разных специальностей, всем бы нашлась работа, каждый бы для себя собрал удачную коллекцию. Это был настоящий заповедник. И в этом изобилии время летело быстро и незаметно.
С сожалением мы тронулись в путь. Оглянувшись назад, я бросил последний взгляд на маленький рай насекомых, на сверкающее зеленью пятно среди мертвенно-желтой пустыни.