къ намъ съ чистой совѣстью. О васъ будутъ заботиться всю вашу жизнь и дадутъ вамъ возможность помогать вашему другу другимъ способомъ, а не катаньемъ бѣлья.
— Да и отчего бы не катаньемъ, сударыня? — подхватилъ восхищенный Слоппи. — Вѣдь катать можно и по ночамъ. Я могу проводить у васъ цѣлый день, а ночью буду катать. Спать мнѣ не нужно: на что мнѣ сонъ?… А если когда захочется вздремнуть, — прибавилъ мистеръ Слоппи послѣ минутнаго размышленія, — такъ я могу вздремнуть и за каткомъ. Со мной это частенько случалось, и я это умѣю.
Въ пылу признательности мистеръ Слоппи схватилъ руку мистрисъ Боффинъ и горячо ее поцѣловалъ. Потомъ, отступивъ на шагъ, чтобы имѣть больше простора для своихъ ощущеній, онъ закинулъ голову, раскрылъ ротъ во нею его ширину и протяжно завылъ. Это, конечно, дѣлало честь его сердцу, но невольно наводило на мысль, что, пожажалуй, онъ можетъ иногда тревожить сосѣдей. Лакей заглянулъ въ комнату и попросилъ извиненія, увидѣвъ, что его не звали, но прибавилъ въ свое оправданіе, что онъ подумалъ, не кошка ли забралась въ домъ.
XIКой-какія сердечныя дѣла
Маленькая миссъ Пичеръ внимательно наблюдала за предметомъ своей затаенной привязанности изъ своего маленькаго оффиціальнаго жилища съ окошечками, напоминавшими игольныя ушки, и съ дверьми не больше книжныхъ переплетовъ. Хоть любовь, какъ вообще увѣряютъ, и одержима слѣпотой, она тѣмъ не менѣе можетъ служить бдительнымъ сторожемъ. И понятно, что миссъ Пичеръ прибѣгала къ этому сторожу для усиленнаго наблюденія за мистеромъ Брадлеемъ Гедстономъ. И это не потому, чтобъ она была отъ природы, склонна къ шпіонству, не потому, чтобъ у нея была низкая, способная къ интригѣ душа, а просто потому, что она любила не любившаго ее Брадлея всѣмъ богатымъ, непочатымъ запасомъ любви, которая еще ни разу не подвергалась экзамену и никогда еще не получала свидѣтельства объ успѣхахъ. Если бъ ея вѣрная грифельная доска имѣла скрытыя свойства симпатической бумаги, а ея грифель — свойства невидимыхъ чернилъ, то изъ-за сухихъ цифръ писавшихся на этой доскѣ школьныхъ упражненій выглянуло бы, подъ согрѣвающимъ дѣйствіемъ влюбленнаго сердца миссъ Пичеръ, много, много маленькихъ разсужденьицъ, которыя удивили бы ея ученицъ. Ибо миссъ Пичеръ, когда у нея не было уроковъ, когда она могла вполнѣ пользоваться своимъ тихимъ досугомъ, часто, очень часто повѣряла своей вѣрной грифельной доскѣ свои мечты о томъ, какъ на сосѣдней площади, въ садикѣ, въ часы благораствореннаго лѣтняго вечера, прохаживаются двѣ человѣческія фигуры, и какъ одна изъ нихъ — фигура мужчины — наклоняется къ другой маленькой, пышкообразной женской фигуркѣ — и тихимъ голосомъ говоритъ: «Эмма Пичеръ, согласны вы быть моей женой?», и какъ въ отвѣтъ на это головка женской фигуры припадаетъ къ плечу мужской фигуры, и какъ вслѣдъ за тѣмъ кругомъ раздаются соловьиныя пѣсни. Брадлей Гедстонъ, незримый для ученицъ и безъ ихъ вѣдома, присутствовалъ на всѣхъ школьныхъ урокахъ. На урокѣ географіи онъ торжественно вылеталъ изъ Этны и Везувія, предшествуя лавѣ, невредимо варился въ горячихъ ключахъ Исландіи и величаво плылъ по теченію Ганга и Нила. Когда исторія повѣствовала о какомъ-нибудь царѣ древнихъ временъ, рядомъ съ царемъ непремѣнно выросталъ Брадлей въ своихъ сѣренькихъ панталонахъ, съ солиднымъ шнуркомъ отъ часовъ вокругъ шеи. Когда занимались чистописаніемъ, то у большинства дѣвочекъ, учившихся подъ руководствомъ миссъ Пичеръ, прописныя буквы Б и Г на цѣлый годъ опережали всѣ остальныя буквы азбуки. Умственное рѣшеніе ариѳметическихъ задачъ, которыя изобрѣтала миссъ Пичеръ, очень часто посвящались тому, чтобы снабдить мистера Гедстона гардеробомъ баснословныхъ размѣровъ: четырежды двадцать, да еще четыре галстуха по два шилинга девяти съ половиною пенсовъ за галстухъ, двадцать четыре дюжины серебрянныхъ карманныхъ часовъ по четыре фунта пятнадцати шиллинговъ за штуку, семьдесятъ четыре черныя шляпы по восемнадцати шиллинговъ каждая, и множество подобныхъ несообразностей.
Бдительный сторожъ миссъ Пичеръ, пользуясь ежедневными случаями обращать свои взоры въ сторону Брадлея, скоро доложилъ ей, что мистеръ Брадлей занятъ чѣмъ-то особеннымъ и часто бродитъ безъ цѣли съ поникшимъ и озабоченнымъ лицомъ, какъ будто перебирая въ умѣ что-то трудное, не укладывающееся въ рамки школьной программы. Слагая вмѣстѣ это и то и подводя подъ параграфъ «это» теперешній странный видъ Брадлея, а подъ параграфъ «то» его сближеніе съ Чарли Гексамомъ и ихъ недавній визитъ къ сестрѣ послѣдняго, бдительный сторожъ повѣдалъ миссъ Пичеръ сильныя свои подозрѣнія, что въ основаніи всего этого была все та же сестра.
— Интересно знать, — сказала миссъ Пичеръ какъ то разъ въ субботу послѣ обѣда, заканчивая свой еженедѣльный служебный отчетъ, — интересно знать, какъ зовутъ сестру Гексама?
Маріанна, сидѣвшая за шитьемъ, услужливая и внимательная, какъ всегда, приподняла руку.
— Что, Маріанна?
— Ее зовутъ Лиззи, миссъ.
— Едва ли, Маріанна, не думаю, — возразила миссъ Пичеръ звучно-наставительнымъ тономъ. — Развѣ есть такое христіанское имя?
Маріанна положила работу, встала со стула, заложила руки за спину, какъ на экзаменѣ, когда она отвѣчала катехизисъ, и сказала:
— Нѣтъ, это уменьшительное, миссъ Пичеръ.
— Кто далъ ей это имя? — хотѣла, было, спросить миссъ Пичеръ единственно по привычкѣ, но, видя, что Маріанна проявляетъ богословское нетерпѣніе отвѣтить: «Ея крестные отцы и крестные матери», воздержалась и спросила:
— Отъ какого же имени произошло это уменьшительное?
— Отъ Елизаветы, миссъ.
— Такъ, Маріанна. Была ли или были ли какія-нибудь Лиззи въ первобытной христіанской церкви — вопросъ сомнительный, очень сомнительный… Итакъ, выражаясь правильнымъ языкомъ, мы скажемъ, что сестру Гексама называютъ Лиззи, но что это не есть ея христіанское имя. Не правда ли, Маріанна?
— Совершенная правда, миссъ Пичеръ.
— Гдѣ же живетъ, — продолжала миссъ Пичеръ, довольная тѣмъ, что допрашиваетъ Маріанну полуоффиціальнымъ образомъ для ея собственной пользы, а не въ своихъ интересахъ, — гдѣ же живетъ эта молодая особа, которую въ просторѣчіи зовутъ Лиззи?… Подумай, прежде чѣмъ отвѣчать.
— Въ Черчъ-Стритѣ, Смитъ-Скверѣ на Милль Банкѣ, миссъ.
— Черчъ-Стритъ, Смитъ-Скверъ, Милль Банкъ, — повторила миссъ Пичеръ такимъ тономъ, какъ будто заглянула предварительно въ книжку, гдѣ это было написано. — Вѣрно!.. А чѣмъ занимается эта молодая особа?… Не торопись, Маріанна.
— Она служитъ приказчицей въ магазинѣ готоваго бѣлья, въ Сити, миссъ.
— А-а, — проговорила миссъ Пичеръ, задумываясь, но сейчасъ же прибавила размѣреннымъ, подтверждающимъ тономъ: — въ магазинѣ готоваго бѣлья, въ Сити. Такъ.
— А Чарли… — начала, было, опять Маріанна, но миссъ Пичеръ строго взглянула на нее. — Гексамъ — хотѣла я сказать, миссъ Пичеръ.
— Вотъ это такъ, Маріанна. Я рада слышать что ты это хотѣла сказать… Такъ что же Гексамъ.
— Гексамъ говоритъ, что недоволенъ сестрой, что она не слушаетъ его совѣтовъ, а слушается кого-то другого, и что…
— Вонъ идетъ мистеръ Гедстонъ! — перебила ее вдругъ миссъ Пичеръ, торопливо заглянувъ въ зеркало. — Ты хорошо отвѣчала, Маріанна. Ты пріобрѣтаешь прекрасную привычку правильно располагать свои мысли. Довольно на сегодня.
Благоразумная Маріанна сѣла на свое мѣсто и принялась за шитье. Она продолжала прилежно шить и тогда, когда тѣнь учителя, предшествуя ему, возвѣстила, что тотчасъ за нею воспослѣдуетъ его появленіе.
— Добрый вечеръ, миссъ Пичеръ, — сказалъ онъ, слѣдуя по пятамъ за своей тѣнью и становясь на ея мѣсто.
— Добрый вечеръ, мистеръ Гедстонъ… Маріанна, стулъ!
— Благодарю, — сказалъ Брадлей, садясь съ обычной своей принужденностью. — Мой визитъ не затянется, впрочемъ. Я зашелъ къ вамъ по пути попросить васъ объ одномъ одолженіи, какъ добрую сосѣдку.
— По пути — вы сказали, мистеръ Гедстонъ? — перепросила миссъ Пичеръ.
— Да, по пути туда, куда я сегодня иду.
«Въ Черчъ-Стритъ, Смитъ-Скверъ, на Милль Банкѣ», проговорила мысленно миссъ Пичеръ.
— Чарли Гексамъ пошелъ покупать себѣ книжки и, вѣроятно, вернется раньше меня. Дома у насъ никого не осталось, и я взялъ на себя смѣлость сказать ему, что оставлю у васъ ключъ отъ квартиры. Вы разрѣшите, миссъ Пичеръ?
— Конечно, мистеръ Гедстонъ… Вы отправляетесь на прогулку?
— Отчасти на прогулку, отчасти по дѣлу.
«По дѣлу въ Черчъ-Стритѣ, Смитъ-Скверѣ, на Милль Банкѣ», повторила про себя миссъ Пичеръ.
— А теперь прощайте, мнѣ пора идти, — сказалъ Брадлей, положивъ на столъ ключъ отъ своей квартиры. — Не дадите ли какого-нибудь порученія, миссъ Пичеръ?
— Благодарю, мистеръ Гедстонъ. А вы въ какую сторону идете?
— Къ Вестминстеру.
«Милль Банкъ», еще разъ повторила миссъ Пичеръ въ умѣ. — Нѣтъ, мистеръ Гедстонъ, никакихъ порученій не будетъ. Я не хочу васъ безпокоить.
— Вы не могли бы обезпокоить меня, — возразилъ Брадлей учтиво.
— «Ахъ!» отозвалась миссъ Пичеръ, но не вслухъ: «Ахъ, если бъ вы знали, какъ можете вы безпокоить меня!» И, несмотря на свой безмятежный видъ и на свою безмятежную улыбку, она была полна тревоги, когда онъ уходилъ.
Она отгадала, по какому направленію онъ пойдетъ. Онъ шелъ къ дому кукольной швеи настолько прямою дорогой, насколько это дозволяла ему мудрость нашихъ предковъ, выразившаяся въ расположеніи кривыхъ, перепутанныхъ улицъ, которыя вели къ нему, и шелъ съ поникшей головой, изо всѣхъ силъ работая надъ одною, засѣвшей въ ней идеей. Это была его idée fixe съ тѣхъ самыхъ поръ, какъ онъ впервые увидѣлъ Лиззи Гексамъ. Онъ воображалъ, что подавилъ въ себѣ всѣ человѣческія слабости, все, что хотѣлъ подавить, но наступило время — внезапно, въ одинъ мигъ, — когда сила самообладанія покинула его. Любовь съ перваго взгляда — дѣло обычное, всѣмъ извѣстное и достаточно изслѣдованное, а потому довольно будетъ сказать, что у нѣкоторыхъ натуръ, — натуръ, если можно такъ выразиться, тлѣющихъ безъ признаковъ горѣнія, какъ натура этого человѣка, — такая любовь вырастаетъ вдругъ и разгорается, какъ огонь отъ бурнаго вѣтра, между тѣмъ какъ, не будь этой преобладающей страсти, всѣ другія страсти человѣкъ легко держалъ бы въ цѣпяхъ. Какъ слабыя, подражательныя натуры ждутъ только случая, чтобы помѣшаться на первой ложной идеѣ, какая имъ подвернется, такъ эти рѣдкія натуры, напротивъ, могутъ дремать по цѣлымъ годамъ, готовыя вспыхнуть пламенемъ при одномъ прикосновеніи искры.