Какъ бы то ни было, она сама разложила кушанья по блюдамъ и потомъ, снявъ нагрудникъ и фартукъ, усѣлась за столъ, какъ почетная гостья, послѣ того, какъ мистрисъ Вильферъ на радостныя слова молитвы: «За все, что мы готовимся принять», откликнулась замогильнымъ голосомъ «Аминь», разсчитаннымъ такимъ образомъ, чтобъ отбить аппетитъ у всѣхъ и каждаго.
— Отчего онѣ такъ красны внутри? — спросила Белла, наблюдавшая за разрѣзываніемъ пулярокъ. — Это меня удивляетъ, папа. Вѣрно порода такая?
— Нѣтъ я, не думаю, милочка, чтобъ это отъ породы, — отозвался папа. — Я думаю, скорѣе оттого, что онѣ не дожарились.
— Имъ слѣдовало бы дожариться, — замѣтила Белла.
— Да милочка, я знаю, что слѣдовало бы, только онѣ не дожарились.
По этой причинѣ потребовалась рѣшетка, и добродушный Херувимчикъ, часто отправлявшій въ семействѣ обязанности, несвойственныя херувимчикамъ, взялся дожарить пулярокъ. Вообще этотъ домашній геній, какъ и его прототипъ, отправлялъ много странныхъ обязанностей, съ тою, разумѣется, разницей, что онъ не упражнялся на духовыхъ инструментахъ, а развѣ на сапожной щеткѣ, чистя ботинки всѣмъ домочадцамъ, причемъ исполнялъ это полезное дѣло съ веселой расторопностью, а не выставлялся, безъ всякой цѣли нагишомъ всѣмъ на показъ.
Белла помогала ему въ этой дополнительной стряпнѣ, что сдѣлало его совершенно счастливымъ, но зато, когда снова сѣли за столъ, она навела на него смертельный ужасъ вопросомъ, какимъ способомъ, по его мнѣнію, жарятся пулярки въ Гринвичѣ, и дѣйствительно ли тамошніе обѣды такъ хороши, какъ разсказываютъ. Укоризненные кивки и подмигиванья, которыми онъ ей отвѣтилъ на этотъ вопросъ, такъ ее разсмѣшили, что она поперхнулась, а потомъ, когда Лавинія поколотила его по спинѣ, опять расхохоталась отъ души.
Но мать ея, сидѣвшая на противоположномъ концѣ стола, была отличнымъ холодильникомъ для неумѣстнаго веселья, и къ ея матери отецъ ея, въ своемъ невинномъ благодушіи, обращался по временамъ со словами: «Душа моя, мнѣ кажется, тебѣ невесело сегодня».
— Почему же тебѣ это кажется, Р. Вильферъ, — вопрошала она въ такихъ случаяхъ звучнымъ голосомъ.
— Потому, мой другъ, что ты какъ будто не въ своей тарелкѣ.
— Нисколько, — говорила она тѣмъ же тономъ.
— Не хочешь ли крылышка, моя милая?
— Благодарю. Я буду ѣсть все, что тебѣ угодно, Р. Вильферъ.
— Хорошо. Но все-таки скажи, мой другъ, любишь ты крылышко?
— Люблю, какъ и все другое, Р. Вильферъ.
Послѣ чего эта величавая женщина продолжала кушать съ такимъ видомъ, точно готовилась посвятить себя общему благу или кормила толпы народа на площадяхъ.
Белла привезла съ собою дессертъ и двѣ бутылки вина, озаривъ такимъ образомъ празднество небывалымъ дотолѣ блескомъ. Мистрисъ Вильферъ приняла на себя честь провозгласить первый тостъ и сказала:
— Р. Вильферъ, пью за твое здоровье!
— Благодарю, моя милая. А я за твое!
— Здоровье папа и мама, — сказала Белла.
— Позволь, совсѣмъ не то, — вмѣшалась мистрисъ Вильферъ, распяливая одну изъ своихъ перчатокъ. — Я пила за здоровье твоего папа. Если же ты непремѣнно желаешь включить въ этотъ тостъ и меня, то я изъ чувства благодарности не буду препятствовать.
— Господи! Да какъ же иначе, мама? — заговорила храбрая Лавинія. — Развѣ нынѣшній день не тотъ самый день, когда вы и папа сдѣлались однимъ существомъ. Я наконецъ всякое терпѣніе теряю.
— Какимъ бы обстоятельствомъ ни ознаменовался этотъ день, но онъ во всякомъ случаѣ не тотъ день, Лавинія, въ который я позволю дѣтямъ мнѣ грубить. Прошу тебя, приказываю тебѣ быть скромнѣе… Р. Вильферъ, здѣсь кстати будетъ напомнить, что приказывать слѣдуетъ вамъ, а мнѣ только повиноваться. Это вашъ домъ, и вы хозяинъ за вашимъ столомъ. За здоровье насъ обоихъ! — И она выпила тостъ съ ужасающей чопорностью.
— Я, право, побаиваюсь, душа моя, что тебѣ несовсѣмъ весело сегодня, — замѣтилъ Херувимчикъ кротко.
— Напротивъ, очень весело, — отвѣтила мистрисъ Вильферъ. — И отчего мнѣ можетъ быть невесело, хотѣла бы я знать?
— Мнѣ показалось, что лицо твое…
— Лицо мое можетъ быть страдальческимъ лицомъ, но какое вамъ до этого дѣло и кто можетъ это знать, когда я улыбаюсь?
Она дѣйствительно улыбалась, и этой улыбкой, очевидно, заморозила всю кровь въ Джорджѣ Сампсонѣ, ибо, уловивъ ея улыбающійся взглядъ, сей молодой джентльменъ до того ужаснулся его выраженія, что совершенно растерялъ всѣ мысли, не понимая, чѣмъ онъ могъ навлечь на себя ея гнѣвъ.
— Въ этотъ день моя душа естественно впадаетъ въ задумчивость и обращается къ прошлому, — сказала мистрисъ Вильферъ.
Миссъ Лавинія, сидѣвшая наискосокъ, презрительно скрестивъ руки, отвѣтила на это (не вслухъ, однакоже):
— Ради Бога скажите, мама, какой кусокъ вамъ больше по вкусу, и кончите скорѣе эту канитель.
— Душа моя, — продолжала мистрисъ Вильферъ ораторскимъ тономъ, — естественно возвращается къ папа и мама (я разумѣю здѣсь моихъ родителей). Къ періоду одного изъ раннихъ разсвѣтовъ этого дня. Я считалась высокою ростомъ (можетъ статься, я и была такова). Папа и мама были несомнѣнно высокаго роста. Мнѣ рѣдко приходилось встрѣчать женщинъ красивѣе моей матери, и я никого не встрѣчала красивѣе отца.
На это неукротимая Лавви замѣтила вслухъ:
— Каковъ бы ни былъ дѣдушка по наружности, но онъ во всякомъ случаѣ не былъ женщиной.
— Твой дѣдушка, — возразила мистрисъ Вильферъ грознымъ голосомъ, сопровождая свои слова грознымъ взглядомъ, — твой дѣдушка былъ именно такимъ, какъ я его описываю, и онъ хватилъ бы о земь любого изъ своихъ внучатъ, который осмѣлился бы усумниться въ этомъ. Одною изъ завѣтнѣйшихъ надеждъ моей мама была надежда, что мужъ мой будетъ мнѣ подъ ростъ. Можетъ быть, это была слабость, но если такъ, то этой слабостью, мнѣ помнится, грѣшилъ и король Фридрихъ Прусскій.
Всѣ эти изреченія обращались къ мистеру Джорджу Сампсону, у котораго, однако, не хватило смѣлости выйти на единоборство. Прижавшись грудью къ столу, онъ ничего не отвѣтилъ и сидѣлъ, не поднимая глазъ. Но мистрисъ Вильферъ продолжала съ возрастающей суровостью въ голосѣ, пока не принудила сдаться этого труса.
— Мама, повидимому, имѣла неопредѣленное предчувствіе того, что случилось впослѣдствіи, потому что она часто говорила мнѣ: «Не выходи за малорослаго. Обѣщай мнѣ, дитя мое, что ты никогда, никогда, никогда не выйдешь за малорослаго.» Папа не разъ говорилъ (онъ обладалъ необыкновеннымъ юморомъ), что семейство китовъ не должно родниться съ сельдями. Обществомъ папа дорожили (чему нетрудно повѣрить) современные ему умные люди, и нашъ домъ былъ для нихъ любимымъ мѣстомъ отдохновенія отъ трудовъ. Я помню трехъ граверовъ, которые часто бывали у насъ и блистали другъ передъ другомъ самыми тонкими шутками и остротами. (Тутъ мистеръ Сампсонъ смиренно сдался въ плѣнъ и, безпокойно ерзая на своемъ стулѣ, сказалъ, что «три» — число большое и что остроты были, вѣроятно, въ высшей степени занимательны.) Въ числѣ наиболѣе замѣчательныхъ членовъ этого кружка былъ одинъ джентльменъ въ шесть футовъ и четыре дюйма ростомъ. Онъ былъ не граверъ. (На это мистеръ Сампсонъ замѣтилъ безъ всякой причины: «Само собой разумѣется, — нѣтъ».) Этотъ джентльменъ оказывалъ мнѣ честь своимъ особеннымъ вниманіемъ, чего я, конечно, не могла не понять. (Тутъ мистеръ Сампсонъ пробормоталъ, что «ужъ если до этого дошло, то отгадать нетрудно».) Я немедленно объявила моимъ родителямъ, что я не могу позволить ему питать надежду. Они спросили меня, не слишкомъ ли онъ высокъ? Я отвѣчала, что дѣло не въ ростѣ, а въ томъ, что умъ его слишкомъ высокъ для меня. Въ нашемъ домѣ, сказала я имъ, тонъ слишкомъ блестящій, давленіе слишкомъ высокое, и простой, скромной женщинѣ трудно поддерживать ихъ въ будничной, домашней жизни. Я очень хорошо помню, какъ мама всплеснула руками и воскликнула: «Я вижу, это кончится маленькимъ человѣчкомъ!» (Тутъ мистеръ Сампсонъ взглянулъ на хозяина и печально покачалъ головой.) Впослѣдствіи она предсказала даже, что кончится это маленькимъ человѣчкомъ съ умомъ ниже посредственности, но это было сказано въ пароксизмѣ, если можно такъ выразиться, обманувшихся материнскихъ надеждъ. Черезъ мѣсяцъ, — продолжала мистрисъ Вильферъ, понижая голосъ, какъ будто она разсказывала страшную повѣсть о привидѣніяхъ, — черезъ мѣсяцъ я въ первый разъ увидѣла Р. Вильфера, моего мужа. Черезъ годъ я вышла за него. Душа моя въ нынѣшній день естественно вспоминаетъ это роковое стеченіе обстоятельствъ.
Мистеръ Сампсонъ былъ наконецъ выпущенъ изъ-подъ огня глазъ мистрисъ Вильферъ. Онъ медленно перевелъ духъ и сдѣлалъ оригинальное и поразительное замѣчаніе на ту тему, что «невозможно бываетъ объяснить иныя предчувствія». Р. Вильферъ въ смущеніи почесывалъ себѣ голову и обводилъ столъ виноватыми глазами, пока они не остановились на его супруіѣ. Замѣтивъ, что она какъ будто еще больше прежняго закуталась въ темное покрывало меланхоліи, онъ снова сказалъ ей:
— Мой другъ, положительно кажется, что у тебя невесело на душѣ.
Положеніе несчастнаго мистера Сампсона за этою трапезой было поистинѣ плачевно; онъ не только долженъ былъ беззащитно подвергнуться ораторскому краснорѣчію мистрисъ Вильферъ, но еще терпѣлъ всяческія униженія отъ Лавиніи, которая, отчасти чтобы показать Беллѣ, что она, Лавинія, можетъ дѣлать съ нимъ все, что захочетъ, отчасти же чтобъ отплатить ему за все еще, очевидно, продолжавшееся съ его стороны восхищеніе красотой Беллы, обращалась съ нимъ, какъ съ собакой. Ослѣпляемый съ одного боку ораторскимъ блескомъ мистрисъ Вильферъ, а съ другого оглушаемый попреками и фырканьемъ дѣвицы, которой онъ посвятилъ свою жизнь, въ своемъ горестномъ одиночествѣ этотъ молодой джентльменъ испытывалъ такія страданія, что на него жалко было смотрѣть. Если умъ его минутами колебался подъ бременемъ этихъ страданій, то въ оправданіе такой слабости можно замѣтить, что умъ его былъ отъ природы колченогій, никогда твердо не державшійся на ногахъ.
Такъ проходили счастливые часы, пока не наступило время Беллѣ отправиться домой въ сопровожденіи папа. Прикрывъ свои ямочки лентами шляпки и распрощавшись съ обществомъ, она вышла на улицу вмѣстѣ съ папа, и тутъ Херувимчикъ вздохнулъ всею грудью, какъ будто сырой лондонскій воздухъ былъ необыкновенно освѣжителенъ для его легкихъ.