— Пройдетъ, какъ и эта слабость, Лиззи, слабость къ человѣку, который недостоинъ ея, — проговорила мягко Белла.
— Нѣтъ! Я не хочу, чтобъ это прошло, — быль рѣзкій отвѣтъ. — Не хочу вѣрить и не вѣрю, что онъ недостоинъ любви. Если это пройдетъ, что я выиграю и сколько потеряю?!..
Выразительныя бровки Беллы поспорили немного съ пламенемъ камина, прежде чѣмъ она возразила:
— Не сочтите меня навязчивой, Лиззи. Я хочу только сказать: вернуть себѣ покой, надежду, свободу, — развѣ это не выигрышъ? Не лучше ли будетъ не прятаться отъ людей и не быть оторванной отъ всѣхъ благъ, какія, при естественныхъ условіяхъ, могло бы дать вамъ будущее? Простите, если я еще разъ спрошу: развѣ это не былъ бы выигрышъ?
— А развѣ женское сердце съ такою… съ такою слабостью, о которой вы сейчасъ говорили, можетъ хотѣть выиграть что-нибудь? — отвѣтила Лиззи вопросомъ.
И вопросъ этотъ до такой степени не согласовался съ мечтами и планами самой Беллы, съ тѣми планами на будущее, которые она такъ авторитетно излагала своему отцу, что она мысленно сказала себѣ: «Ахъ ты, продажная тварь! Слышишь? Слышишь ты это? И тебѣ не стыдно за себя?» И, принявъ свою руку, обвивавшую станъ Лиззи, она покаянно ткнула кулакомъ себя въ бокъ.
— Но вы еще сказали, Лиззи, — заговорила она опять, возвращаясь къ той же темѣ, послѣ того, какъ должная кара была учинена, — вы сказали: «Что я этимъ выиграю и сколько потеряю?» Что вы потеряете? Не можете ли вы мнѣ объяснить?
— Я потеряю мои лучшія воспоминанія, мои лучшія побужденія, мои лучшія стремленія, — потеряю все, что теперь сопутствуетъ мнѣ въ жизни. Я потеряю вѣру въ то, что, будь я равна ему и если бъ онъ меня любилъ, я изъ всѣхъ силъ старалась бы сдѣлать его лучше и счастливѣе, какъ и онъ — меня. Въ моихъ глазахъ потеряетъ почти всякую цѣну то немногое, чему я научилась, благодаря ему, и что осилила съ такимъ трудомъ, чтобъ онъ не подумалъ, что на меня даромъ потрачено время. Въ моей душѣ сотрется его образъ — образъ того, чѣмъ онъ могъ бы быть, если бы я была важною дамой и если бъ онъ меня любилъ, — тотъ благородный образъ, который теперь всегда со мной и передъ которымъ я, мнѣ кажется, никогда не сдѣлаю ничего низкаго и дурного. Я потеряю память о томъ хорошемъ, что онъ сдѣлалъ для меня съ тѣхъ поръ, какъ я его узнала; забуду, что, по его милости, со мной случилось превращеніе… такое же, какъ вотъ съ этими руками, грубыми, жесткими, потрескавшимися и черными отъ работы въ тѣ дни, когда я плавала по рѣкѣ съ моимъ отцомъ, а теперь нѣжными и мягкими, какъ видите.
Эти руки дрожали, но не отъ слабости, когда она вытянула ихъ, показывая Беллѣ.
— Поймите меня, дорогая моя, — продолжала она. — Онъ всегда былъ для меня только грезой, прекрасной картиной. Я никогда не мечтала, чтобы онъ могъ быть для меня чѣмъ-нибудь инымъ въ этомъ мірѣ. Я, впрочемъ, все равно не сумѣю вамъ объяснить, если сами этого не чувствуете. Мнѣ и на мысль не приходила возможность стать его женой. Я думала объ этомъ не больше, чѣмъ онъ самъ, а этимъ много сказано. И все-таки я люблю его такъ горячо и такъ нѣжно, что когда вспомню, какая безрадостная жизнь меня ожидаетъ изъ за него, я горжусь этимъ и радуюсь ей. Я съ гордостью и радостью буду страдать изъ за него, хоть ему это не принесетъ никакой пользы, хоть онъ никогда не узнаетъ объ этомъ и хоть ему дѣла нѣтъ до меня.
Белла сидѣла не шевелясь, околдованная страстью этой дѣвушки однихъ съ нею лѣтъ, — глубокой безкорыстной страстью, смѣло изливавшейся въ своемъ довѣріи къ ея пониманію и сочувствію. А между тѣмъ сама она никогда ничего подобнаго не испытывала и не подозрѣвала до сихъ поръ о существованіи чего-либо подобнаго на землѣ.
Лиззи продолжала:
— Это было ночью, въ нашемъ старомъ домѣ у рѣки, совсѣмъ непохожемъ на этотъ. Въ поздній часъ той злополучной ночи глаза его впервые взглянули на меня. Быть можетъ, ужъ никогда больше они не взглянутъ на меня. Я даже почти желаю, чтобъ этого не случилось. Я надѣюсь, что не случится. Но ни за какія блага въ мірѣ я не согласилась бы, чтобы свѣтъ этихъ глазъ угасъ въ моей душѣ… Теперь я все вамъ сказала, мой другъ. Мнѣ самой какъ то странно, что я разсталась съ моей тайной, но я не жалѣю объ этомъ. Еще за минуту до вашего появленія я не думала, что заикнусь объ этомъ хоть словечкомъ какой-нибудь живой душѣ, но вы пришли, и я вамъ все сказала.
Белла поцѣловала ее въ щеку и горячо поблагодарила за довѣріе.
— Хотѣлось бы мнѣ только быть болѣе достойной его, — прибавила она.
— Болѣе достойной? — повторила Лиззи съ недовѣрчивой улыбкой.
— Не въ смыслѣ возможности предательства съ моей стороны, — пояснила Белла. — Меня скорѣе разорвутъ на куски, чѣмъ выжмутъ изъ меня хоть слово вашей тайны, хотя, впрочемъ, въ этомъ нѣтъ моей заслуги, потому что я отъ природы упряма, какъ оселъ. Я хочу только сказать, что я пустая, самонадѣянная, никуда негодная дѣвчонка, и что вы пристыдили меня.
Лиззи поправила пышныя каштановыя кудри, разсыпавшіяся отъ энергичнаго движенія ихъ владѣлицы, тряхнувшей головой, и сказала съ нѣжнымъ упрекомъ:
— Милая!
— Ну, да, вамъ хорошо называть меня милой, и я рада, что вы меня такъ зовете, хоть не имѣю на это никакихъ правъ, — пробормотала, капризно надувая губки, Белла. — А все-таки я дрянь.
— Милая! — повторила настойчиво Лиззи.
— Такая мелкая, холодная, суетная, глупая тварь, — продолжала, не слушая, Белла, оттѣняя съ особенной силой послѣднее прилагательное.
— И вы думаете, я вамъ повѣрю? — проговорила Лиззи со своей тихой улыбкой, когда пышныя кудри были закрѣплены. — Мнѣ лучше знать.
— Вамъ лучше знать? — повторила недовѣрчиво Белла. — Вы въ самомъ дѣлѣ такъ думаете? Ахъ, какъ я была бы рада, если бы вы знали меня лучше, чѣмъ я! Но я очень боюсь, что знаю себя лучше.
Лиззи расхохоталась и спросила ее, видѣла ли она когда-нибудь свое лицо и слышала ли свой голосъ.
— Еще бы, надѣюсь! — отвѣчала Белла. — Я частенько таки смотрюсь въ зеркало, а болтаю я, какъ сорока.
— Я тоже видѣла ваше лицо и слышала вашъ голосъ, — сказала Лиззи. — И они подкупили меня, я разсказала вамъ — въ глубокой увѣренности, что я не дѣлаю невѣрнаго шага, — то, чего, казалось мнѣ, я никогда и никому бы не сказала. Развѣ это дурной знакъ?
— Нѣтъ, не дурной, надѣюсь, — проговорила Белла, надувъ губки, и замолчала, не зная, засмѣяться ей или заплакать.
— Когда-то я умѣла предсказывать будущее, — сказала Лиззи шутливо. — Я смотрѣла въ каминъ на горящіе уголья, и въ ямкѣ подъ огнемъ мнѣ видѣлись цѣлыя картины. Мой брать, бывало, заставлялъ меня разсказывать, что я вижу, и очень любилъ меня слушать. Сказать вамъ, что я вижу сейчасъ въ моей ямкѣ подъ огнемъ?
Онѣ уже стояли на ногахъ передъ каминомъ, обнявшись, потому что собирались прощаться.
— Ну что же, сказать, что я тамъ вижу? — повторила Лиззи свой вопросъ.
— Пустую, глупую, суетную… — подсказала Белла, вопросительно приподнимая бровки.
— Сердце, любящее и достойное любви. Сердце, которое, разъ полюбивъ, пойдетъ въ огонь и въ воду за того, кого любить. Сердце, которое ничего не устрашится и никогда не измѣнитъ.
— Женское сердце? — спросила Белла, аккомпанируя вопросу движеніемъ бровей.
Лиззи кивнула головой:
— И женщина, которой оно принадлежитъ….
— Вы?! — докончила Белла.
— Нѣтъ, вы. Я это ясно вижу.
Свиданіе закончилось обмѣномъ нѣжныхъ словъ, многократными просьбами со стороны Беллы помнить, что онѣ отнынѣ друзья, и обѣщаніемъ скоро еще побывать, послѣ чего Лиззи снова принялась за свою работу, а Белла побѣжала въ гостиницу, гдѣ ее ждали ея спутники.
— Вы что-то задумчивы, миссъ Вильферъ, — было первое, что ей сказалъ секретарь.
— Мнѣ есть надъ чѣмъ подумать, — отвѣтила миссъ Вильферъ очень серьезно.
Больше ничего она ему не сказала, кромѣ того, что тайна Лиззи Гексамъ не имѣетъ никакого отношенія къ ложному оговору противъ ея отца. Впрочемъ, нѣтъ, маленькая связь тутъ есть: Лиззи очень хочется поблагодарить своего неизвѣстнаго друга, приславшаго ей письменное опроверженіе этой клеветы. «Ей хочется поблагодарить его? Въ самомъ дѣлѣ?», равнодушно спросилъ секретарь. На это Белла въ свою очередь спросила, не знаетъ ли онъ, кто этотъ неизвѣстный другъ. Нѣтъ, онъ не имѣлъ объ этомъ ни малѣйшаго понятія.
Все описываемое въ этой главѣ происходило въ Оксфордширѣ: вотъ какъ далеко забрела въ своихъ скитаніяхъ бѣдняжка Бетти Гигденъ. Имъ надо было возвращаться съ ближайшимъ поѣздомъ, а такъ какъ станція была недалеко, то его преподобіе Фрэнкъ съ мистрисъ Фрэнкъ, мистеръ Слоппи, Белла и Роксмитъ пустились въ путь пѣшкомъ. Въ деревняхъ немного такихъ широкихъ тропинокъ, чтобы по нимъ можно было идти пятерымъ въ рядъ, а потому Белла съ секретаремъ пошли вдвоемъ позади остальныхъ.
— Повѣрите ли, мистеръ Роксмитъ, — заговорила Белла, — мнѣ кажется, цѣлые годы прошли съ той минуты, когда я вошла въ домикъ Лиззи Гексамъ.
— Сегодня у насъ выдался очень хлопотливый день, — отвѣчалъ онъ. — Кромѣ того, вы были очень разстроены на кладбищѣ, я замѣтилъ, и теперь, вѣроятно, очень устали.
— Нѣтъ, я ничуть не устала… Вы меня не поняли: я, вѣрно, несовсѣмъ хорошо выразила свою мысль. Не то, чтобы мнѣ казалось, что прошло много времени съ той минуты, а что за этотъ промежутокъ многое измѣнилось — для меня то есть.
— Къ лучшему, надѣюсь?
— Надѣюсь, что такъ, — сказала она.
— Вы озябли. Я вижу, вы дрожите. Позвольте мнѣ накинуть на васъ мой плащъ. Вотъ такъ. Не изомнется ваше платье, если мы перекинемъ плащъ черезъ плечо?.. Нѣтъ, такъ нельзя; онъ слишкомъ длиненъ и тяжелъ. Дайте, я буду поддерживать этотъ конецъ, такъ какъ у васъ руки закрыты, и вамъ все равно нельзя взять меня подъ руку.
Тѣмъ не менѣе идти подъ руку оказалось возможнымъ. Какимъ образомъ Белла, закутанная до самаго подбородка, ухитрилась высунуть свою ручку, извѣстно одному Богу, но такъ или иначе, а она высунула ее и продѣла подъ руку секретаря.
— У насъ съ Лиззи вышелъ длинный и интересный разговоръ, мистеръ Роксмитъ. Она отнеслась ко мнѣ съ полнымъ довѣріемъ, и все мнѣ разсказала.