— Попросите даму войти.
Даму просятъ войти, и она входитъ.
Маленькая квартирка мистера Твемло обставлена очень скромно, на старомодный ладъ (нѣсколько смахиваетъ на комнату экономки въ Снигсвортскомъ паркѣ) и была бы, можно сказать, совершенно лишена украшеній, если бы надъ каминомъ не красовался большой, во весь ростъ, портретъ великолѣпнаго Снигсворта, фыркающаго у коринѳской колонны и имѣющаго у своихъ ногъ огромный свитокъ бумаги, а надъ головой — тяжелый занавѣсъ, готовый свалиться на нее, причемъ всѣ эти аксессуары надо понимать въ такомъ смыслѣ, что благородный лордъ спасаетъ отечество и изображенъ художникомъ именно въ этотъ моментъ.
— Прошу садиться, мистрисъ Ламль.
Мистрисъ Ламль садится и открываетъ бесѣду:
— Я увѣрена, мистеръ Твемло, что вы уже слышали о постигшемъ насъ несчастіи. Навѣрное слышали, потому что такого рода вѣсти разносятся быстрѣе всѣхъ другихъ, особенно въ кругу друзей.
Памятуя объ обѣдѣ „удивленія“, Твемло, не безъ укора совѣсти, соглашается съ этимъ замѣчаніемъ.
— Я полагаю, — говоритъ мистрисъ Ламль съ какой-то новой жесткостью въ манерѣ, заставившей съежиться мистера Твемло, — я полагаю, что васъ это должно было удивить меньше, чѣмъ другихъ, послѣ того, что произошло между нами въ томъ домѣ, который теперь вывороченъ наружу. Я взяла на себя смѣлость явиться къ вамъ, мистеръ Твемло, чтобы дополнить, такъ сказать, постскриптумомъ то, что я вамъ говорила тогда.
Сухія, запавшія щеки мистера Твемло высыхаютъ и западаютъ еще на одну ступень отъ такой перспективы новыхъ осложненій.
— Право, мистрисъ Ламль, я почелъ бы за особенное для себя одолженіе, если бъ вы избавили меня отъ дальнѣйшихъ конфиденцій, — говоритъ этотъ джентльменъ въ безпокойствѣ. — Одна изъ главныхъ задачъ моей, къ несчастью, довольно-таки безцѣльной жизни — быть человѣкомъ безобиднымъ, держаться въ сторонѣ отъ всякихъ интригъ и не вмѣшиваться въ чужія дѣла.
Мистрисъ Ламль, несравненно болѣе наблюдательная, чѣмъ ея собесѣдникъ, не находитъ даже нужнымъ смотрѣть на него, пока онъ говоритъ, — такъ легко она читаетъ его мысли.
— Мой постскриптумъ, — если вы мнѣ позволите повторить мое выраженіе, — совершенно согласуется съ тѣмъ, что вы сейчасъ сказали, мистеръ Твемло, — говоритъ она, останавливая на его лицѣ пристальный взглядъ, чтобы придать больше силы своимъ словамъ. — Я отнюдь не собираюсь безпокоить васъ новымъ сообщеніемъ; я хочу только напомнить вамъ старое. Я не только не думаю просить васъ о посредничествѣ, но, напротивъ, желаю упрочить вашъ нейтралитетъ.
Твемло собирается отвѣчать, и она опускаетъ глаза, зная, что и однихъ ушей ея достаточно для воспринятія того, что можетъ заключаться въ столь слабомъ сосудѣ.
— Я полагаю, — нервно говоритъ Твемло, — что мнѣ нѣтъ причины не выслушать васъ, если вы будете держаться этихъ двухъ условій. Но если мнѣ будетъ дозволено просить васъ… со всевозможной деликатностью и учтивостью… просить не нарушать этихъ условій, то я… я убѣдительно прошу васъ объ этомъ.
— Сэръ! — говоритъ мистрисъ Ламль, снова поднимая глаза на его лицо и окончательно запугивая его своимъ тономъ. — Сэръ! Если припомните, я сообщила вамъ одно свѣдѣніе, прося васъ передать его — въ томъ видѣ, въ какомъ вы сочтете за лучшее — извѣстной особѣ.
— Что я и сдѣлалъ тогда же, — вставляетъ Твемло.
— И за что я васъ благодарю, хотя, сказать по правдѣ, я и сама не знаю, зачѣмъ я тогда измѣнила довѣрію мужа, потому что эта дѣвчонка просто дурочка. Я и сама была когда-то такой дурочкой, потому, должно быть, я и сдѣлала это; по крайней мѣрѣ лучшей причины я не могу привести.
Видя, какое дѣйствіе производятъ на него ея холодный взглядъ и равнодушный смѣхъ, она продолжаетъ, не сводя съ него глазъ:
— Мистеръ Твемло, если намъ случится увидѣть моего мужа или меня, или насъ обоихъ, въ дружбѣ съ кѣмъ-нибудь изъ нашихъ общихъ знакомыхъ или нѣтъ, это не важно, — вы не имѣете права употребить противъ насъ то свѣдѣніе, которое я довѣрила вамъ для спеціальной, теперь уже исполненной, цѣли. Вотъ все, что я хотѣла вамъ сказать. Это не условіе: для васъ это просто напоминаніе, потому что вы — джентльменъ.
Твемло бормочетъ что-то себѣ подъ носъ, прижимая руку ко лбу.
— Дѣло это до того простое (вѣдь я, если припомните, начала съ того, что положилась на вашу честь), что не стоитъ тратить на него лишнихъ словъ.
Она упорно смотритъ на мистера Твемло, ожидая дѣйствія своего замѣчанія. И вотъ, слегка пожавъ плечами, онъ дѣлаетъ легкій, кривобокій поклонъ въ ея сторону, какъ будто говоря: „Да вы, кажется, можете на меня положиться“. Тогда она, съ чувствомъ облегченія, проводитъ языкомъ по губамъ и продолжаетъ:
— Надѣюсь, я сдержала свое обѣщаніе не задерживать васъ слишкомъ долго. Не смѣю безпокоить васъ долѣе, мистеръ Твемло.
Она встаетъ.
— Позвольте. Простите, еще минутку, — говоритъ Твемло, тоже вставая. — Я никогда не сталъ бы безпокоить васъ своимъ визитомъ изъ-за этого, но вы сами пожаловали ко мнѣ и, благо вы здѣсь, я облегчу свою душу. Сударыня! скажите по совѣсти, честно ли было, послѣ того рѣшенія, которое мы съ вами приняли противъ мистера Фледжби, — честно ли было съ вашей стороны обратиться къ мистеру Фледжби, какъ къ вашему близкому, задушевному другу и просить его объ услугѣ? Я, впрочемъ, говорю условно: я не знаю навѣрное, просили ли вы. Но мнѣ говорили…
— Ага, стало быть, онъ вамъ разсказалъ? — перебиваетъ его мистрисъ Ламль, которая и въ этотъ разъ не смотрѣла на него, пока онъ говорилъ, и теперь снова пускаетъ въ ходъ свои глаза съ сильнымъ эффектомъ.
— Да.
— Странно, что онъ сказалъ вамъ правду, — говоритъ она задумчиво. — Скажите, пожалуйста, гдѣ произошло это необыкновенное обстоятельство?
Твемло молчитъ въ нерѣшимости. Онъ ниже ростомъ и слабѣе своей собесѣдницы, и теперь, когда она стоитъ надъ нимъ съ своей холодной манерой и выдрессированными глазами, онъ чувствуетъ себя въ такомъ невыгодномъ положеніи, что предпочелъ бы принадлежать къ слабому полу.
— Могу я спросить, гдѣ это случилось, мистеръ Твемло? Надѣюсь, вы вѣрите, что я никому не скажу.
— Долженъ сознаться, — говоритъ кроткій маленькій джентльменъ, постепенно подходя къ отвѣту, — долженъ сознаться, что я почувствовалъ угрызеніе совѣсти, когда мистеръ Фледжби заговорилъ объ этомъ со мной. Я видѣлъ себя, признаюсь, не въ очень-то выгодномъ свѣтѣ, тѣмъ болѣе, что мистеръ Фледжби, съ величайшей любезностью, которой — не могъ же я этого не чувствовать — я совершенно не заслуживалъ отъ него, оказалъ мнѣ ту самую услугу, о какой и вы просили его.
Истинное благородство души бѣднаго человѣчка заставило его сказать эти послѣднія слова. „Иначе выйдетъ такъ“, разсуждалъ онъ, „какъ будто я въ лучшемъ положеніи, какъ будто у меня нѣтъ своихъ непріятностей, а между тѣмъ ея затрудненія мнѣ извѣстны. Это было бы низко, очень низко съ моей стороны“.
— И что же, оказалось ли посредничество мистера Фледжби такимъ же успѣшнымъ въ вашемъ дѣлѣ, какъ и въ нашемъ? — спрашиваетъ мистрисъ Ламль.
— Такимъ же неуспѣшнымъ.
— Мистеръ Твемло! Можете вы мнѣ сказать, гдѣ вы видѣлись съ мистеромъ Фледжби?
— Простите! Я непремѣнно хотѣлъ вамъ это сказать и не сказалъ неумышленно. Я встрѣтился съ мистеромъ Фледжби — совершенно случайно — на мѣстѣ… Я разумѣю, въ конторѣ мистера Райи, въ Сентъ-Мэри-Аксъ.
— Вы, стало быть, имѣете несчастіе быть въ рукахъ мистера Райи?
— Да. Къ несчастью, сударыня, единственный долгъ, какой былъ сдѣланъ мною за всю мою жизнь, — совершенно правильный долгъ, замѣтьте, я не отрекаюсь отъ него, — единственное, принятое мною на себя денежное обязательство попало въ руки мистера Райи.
— Мистеръ Твемло! — говоритъ мистрисъ Ламль, глядя ему прямо въ глаза (отъ чего онъ съ радостью уклонился бы, если бъ могъ, но онъ не можетъ). — Мистеръ Твемло! оно попало въ руки мистера Фледжби. Мистеръ Райя только ширма. Ваше обязательство попало къ мистеру Фледжби. Я говорю вамъ это для вашего руководства. Это свѣдѣніе можетъ вамъ пригодиться, хотя бы только зачѣмъ, чтобы не допустить въ другой разъ злоупотребленія тою довѣрчивостью, съ какой вы судите о правдивости другихъ по вашей собственной.
— Не можетъ быть! — восклицаетъ Твемло, тараща глаза. — Какъ вы это узнали?
— Сама не знаю, какъ. Цѣлый рядъ мелкихъ фактовъ какъ будто разомъ вспыхнулъ и освѣтилъ мнѣ все.
— А-а! Значитъ у васъ нѣтъ доказательствъ?
— Странно, до чего въ нѣкоторыхъ случаяхъ всѣ мужчины на одинъ покрой, — всѣ, даже не имѣющіе ничего общаго между собой по характеру, — говорить мистрисъ Ламль холодно, смѣло и презрительно. — Казалось бы, нѣтъ на свѣтѣ двухъ болѣе несходныхъ людей, чѣмъ вы и мой мужъ. А между тѣмъ мой мужъ говоритъ мнѣ: „у васъ нѣтъ доказательствъ“, и тѣми же буквально словами возражаете мнѣ вы.
— Но почему, сударыня? Разсудите сами, почему тѣми же словами? — позволяетъ себѣ мягко возразить Твемло. — Потому, что въ нихъ заключается фактъ: у васъ нѣтъ доказательствъ.
— Мужчины по-своему очень умны, но имъ не мѣшаетъ кое-чему поучиться, — говоритъ мистрисъ Ламль, надменно взглянувъ на портретъ Снигсворта и отряхивая платье передъ уходомъ. — Мой мужъ далеко не отличается простодушіемъ и чрезмѣрной довѣрчивостью; меньше всего его можно назвать человѣкомъ неопытнымъ. И вотъ онъ, такъ же, какъ и мистеръ Твемло, не видитъ того, что ясно какъ день, — не видитъ только потому, что нѣтъ доказательствъ. А между тѣмъ пять женщинъ изъ шести, будь онѣ на моемъ мѣстѣ, увидѣли бы это, я увѣрена, такъ же ясно, какъ вижу я. Но я не успокоюсь до тѣхъ поръ — хотя бы только въ память того, что Фледжби цѣловалъ мою руку, пока мой мужъ не убѣдится въ этомъ. Вы тоже хорошо сдѣлаете, если поймете это теперь же, мистеръ Твемло, хоть я и не могу представить вамъ доказательствъ.
Она идетъ къ дверямъ, и мистеръ Твемло, провожая ее, высказываетъ утѣшительную надежду, что положеніе дѣлъ мистера Ламля не непоправимо.
— Не знаю, зависитъ отъ того, какъ сложатся обстоятельства, — отвѣчаетъ мистрисъ Ламль, останавливаясь и обводя концомъ своего зонтика узоръ о