— Очень вамъ благодаренъ, сударыня, — сказалъ онъ и прибавилъ, обращаясь къ мистеру Боффину: — Я кончилъ свой чай.
— Теперь позвольте васъ спросить, — мягко заговорилъ мистеръ Боффинъ, доставая бумажникъ, — кто изъ васъ двоихъ кассиръ?
Развалившись на стулѣ и засунувъ большой палецъ лѣвой руки за пройму жилета, мистеръ Ламль сдѣлалъ правой рукой плавное движеніе въ сторону своей супруги и сказалъ:
— Софронія, дорогая моя, пусть это будетъ твое вѣдомство.
— Я предпочелъ бы, сударыня, — вставилъ мистеръ Боффинъ, — чтобъ это было вѣдомство вашего мужа, потому что… впрочемъ, не стоитъ говорить — почему. Я предпочелъ бы имѣть дѣло съ нимъ… Но все равно: то, что я имѣю сказать, я постараюсь сказать по возможности безобидно. Душевно буду радъ, если сумѣю сказать и совсѣмъ безобидно… Вы оба оказали мнѣ услугу, большую услугу (моя старушка знаетъ, въ чемъ дѣло), и вотъ, въ этотъ конвертъ я вложилъ для васъ стофунтовый банковый билетъ. Услуга, я нахожу, вполнѣ стоитъ ста фунтовъ, и я съ удовольствіемъ ихъ плачу. Угодно вамъ будетъ принять эти деньги вмѣстѣ съ моей благодарностью?
Высокомѣрнымъ жестомъ, не глядя на него, мистрисъ Ламль протянула лѣвую руку, и мистеръ Боффинъ вложилъ въ нее свой пакетъ. И когда она спрятала его къ себѣ за корсажъ, мистеръ Ламль, казалось, почувствовалъ облегченіе и сталь свободнѣе дышать, какъ будто онъ былъ не вполнѣ увѣренъ, что эти сто фунтовъ останутся за нимъ, пока не увидѣлъ, что пакетъ благополучно перешелъ изъ рукъ мистера Боффина въ руки его милой Софроніи.
— Я полагаю, сэръ, — заговорилъ мистеръ Боффинъ, обращаясь къ нему, — нѣтъ ничего невозможнаго въ томъ, что у васъ мелькала — такъ, въ общихъ чертахъ, мелькала мысль, что со временемъ вы могли бы замѣстить Роксмита?
— Возможно, что и мелькала, — согласился неотразимый Альфредъ, сіяя улыбкой и показывая во всемъ блескѣ свой носъ.
— Нѣтъ ничего невозможнаго и въ томъ, полагаю, — продолжалъ мистеръ Боффинъ, обращаясь къ Софроніи, — что вы, сударыня, въ свою очередь были такъ добры, что оказали честь моей старушкѣ, прикидывая въ умѣ, не удастся ли вамъ въ ближайшемъ будущемъ взять ее подъ вашу опеку. Можетъ быть, вы даже надѣялись стать для нея тѣмъ, чѣмъ для нея была миссъ Белла Вильферъ, или чѣмъ-нибудь побольше?
— Надѣюсь, — заговорила рѣзко мистрисъ Ламль. подаривъ его презрительнымъ взглядомъ, — надѣюсь, что если бъ я была для вашей жены чѣмъ-нибудь, то ужъ, вѣроятно, чѣмъ-нибудь побольше миссъ Беллы Вильферъ, какъ вы ее называете.
— А вы какъ ее называете, сударыня? — спросилъ мистеръ Боффинъ.
Мистрисъ Ламль не удостоила его отвѣтомъ. Она сидѣла съ вызывающимъ видомъ, постукивая о полъ ногой.
— Повторяю, въ этомъ нѣтъ ничего невозможнаго на мой взглядъ. Какъ вы находите, сэръ? — продолжалъ мистеръ Боффинъ, обращаясь къ Альфреду.
— Ничего невозможнаго, — согласился тотъ съ прежней улыбкой.
— Такъ вотъ скажу вамъ, — заговорилъ очень мягко мистеръ Боффинъ, — этому не бывать. Я не хотѣлъ бы, чтобъ у меня вырвалось хоть одно слово, которое вамъ было бы непріятно вспомнить впослѣдствіи, но — этому не бывать.
— Софронія, душенька, слышишь? — проговорилъ ея супругъ насмѣшливымъ тономъ. — Этому не бывать!
— Да, не бывать, — подтвердилъ мистеръ Боффинъ, еще понизивъ голосъ. — Ужъ вы насъ извините. Ступайте вы своей дорогой, а мы пойдемъ своей; на этомъ, я надѣюсь, дѣло и кончится къ удовольствію всѣхъ сторонъ.
Взглядъ, которымъ удостоила его въ отвѣтъ мистрисъ Ламль, былъ положительно взглядомъ недовольной стороны, требующей изъятія ея изъ поименованной категоріи; однако она ничего не сказала.
— Лучшее, что мы могли сдѣлать въ данномъ случаѣ, это — взглянуть на вопросъ съ коммерческой точки зрѣнія. А какъ коммерческая сдѣлка, онъ разрѣшенъ, — сказалъ мистеръ Боффинъ. — Вы оказали мнѣ услугу, большую услугу, и я вамъ за нее заплатилъ. Имѣете вы что-нибудь возразить противъ цѣны?
Мистеръ и мистрисъ Ламль переглянулись черезъ столъ, но ни тотъ, ни другая не нашли возраженій. Мистеръ Ламль только пожалъ плечами, а мистрисъ Ламль не проявила ровно ничего.
— Прекрасно, — сказалъ мистеръ Боффинъ. — Мы надѣемся (я, то есть, и моя старушка), вы отдадите намъ справедливость въ томъ, что мы выбрали самый простой и самый прямой путь, какой только можно было выбрать въ данномъ случаѣ. Мы со старушкой старательно обсудили дѣло между собой и рѣшили, что поощрять васъ въ вашихъ надеждахъ и даже просто молчать было бы нечестно съ нашей стороны. Вотъ потому-то я и далъ вамъ понять безъ дальнѣйшихъ разговоровъ, что… — Мистеръ Боффинъ поискалъ было новаго оборота рѣчи, но, не найдя ни одного столь выразительнаго, какъ его прежняя фраза, повторилъ, конфиденціальнымъ тономъ: — что этому не бывать. Если бъ я умѣлъ сказать все это какъ-нибудь полюбезнѣе, я такъ бы и сдѣлалъ. Надѣюсь, впрочемъ, что я не былъ слишкомъ нелюбезенъ, по крайней мѣрѣ я этого не хотѣлъ. Итакъ, — прибавилъ онъ въ видѣ заключенія, — желаю вамъ благополучно идти вашей дорогой, а за симъ прощайте.
Мистеръ Ламль, съ нахальнымъ смѣхомъ, всталъ по одну сторону стола, а мистрисъ Ламль, презрительно нахмурившись, — по другую. Въ эту минуту на лѣстницѣ раздались торопливые шаги, и въ комнату влетѣла безъ доклада Джорджіана Подснапъ, вся въ слезахъ.
— О, Софронія! — воскликнула она, всплеснувъ руками и бросаясь къ ней съ поцѣлуями. — Милая моя, дорогая! Можно ли было подумать, что вы попадете въ такую бѣду! Можно ли было подумать, что у васъ съ Альфредомъ будетъ въ домѣ распродажа послѣ всего прежняго, послѣ того, что вы для меня сдѣлали! Вы оба были такъ добры ко мнѣ… О, мистрисъ Боффинъ! простите меня за вторженіе, но вы не знаете, какъ я любила Софронію даже послѣ того, какъ папа запретилъ мнѣ бывать въ ея домѣ. Вы не знаете, что я перечувствовала за нее, когда узнала отъ мама, что они раззорились! Вы не знаете, какъ я не спала цѣлыя ночи и все плакала, оплакивала мою бѣдную Софронію, моего перваго и единственнаго друга!
Манера мистрисъ Ламль рѣзко измѣнилась подъ дѣйствіемъ поцѣлуевъ этой простенькой дѣвочки. Она поблѣднѣла, какъ смерть, и бросила умоляющій взглядъ сперва на хозяина, потомъ на хозяйку. И оба поняли ее безъ словъ, поняли тоньше и лучше, чѣмъ, можетъ быть, поняли бы болѣе образованные люди на ихъ мѣстѣ, ибо чутье у этихъ простыхъ стариковъ вытекало прямо изъ сердца.
— Мнѣ ни минуты больше нельзя оставаться, — говорила между тѣмъ Джорджіана. — Сегодня мы съ мама съ утра поѣхали по магазинамъ, и я сказала, что у меня болитъ голова, и упросила мама позволить мнѣ посидѣть въ экипажѣ на Пикадилли. Оттуда я проѣхала въ Саквиль-Стриттъ и узнала, что Софронія здѣсь. А потомъ мама поѣхала въ Портлэндъ-Плзсъ къ одной ужасной каменной старухѣ въ тюрбанѣ (она изъ деревни пріѣхала), а я сказала, что мнѣ не хочется къ ней, и что лучше я завезу карточки Боффинамъ… Простите, что я такъ просто назвала васъ Боффинами, но я такъ разстроена, а тутъ еще фаэтонъ ждетъ у подъѣзда… Ахъ, что сказалъ бы папа, если бъ узналъ!..
— Не бойтесь, душечка, — сказала ей мистрисъ Боффинъ. — Вѣдь вы пріѣхали насъ повидать.
— Ахъ, нѣтъ, совсѣмъ нѣтъ! — воскликнула Джорджіана. — Это очень невѣжливо такъ говорить, я знаю, но я пріѣхала, чтобъ повидать Софронію, моего единственнаго друга… О, какъ я тосковала по васъ, моя дорогая, еще прежде даже, чѣмъ узнала о вашемъ несчастьѣ! Теперь же разлука съ вами вдвое для меня тяжелѣй.
Въ глазахъ гордой женщины были настоящія слезы, когда эта глупенькая, добрая дѣвочка обвилась руками вокругъ ея шеи.
— Но вѣдь я пріѣхала по дѣлу, — сказала вдругъ Джорджіана, рыдая, утирая слезы и принимаясь рыться въ своемъ ридикюлѣ. — И если я не потороплюсь, я ничего не успѣю… Охъ, Господи, что скажетъ папа, если узнаетъ про Саквиль-Стриттъ, и что мама скажетъ, если я заставлю ее прождать на подъѣздѣ этой страшной старухи въ тюрбанѣ! А тутъ еще эти лошади! Никогда не видала такихъ несносныхъ лошадей, какъ наши: онѣ окончательно сбиваютъ меня съ толку, а у меня и такъ ума немного. Вонъ какъ топчутъ на улицѣ, точно знаютъ, что имъ на этой улицѣ совсѣмъ не полагается быть… Ахъ, да гдѣ же это, гдѣ? Никакъ найти не могу!
Все это говорилось вперемежку со слезами и съ торопливыми поисками въ маленькомъ ридикюлѣ.
— Что вы ищете, моя милая? — спросилъ мистеръ Боффинъ, подходя къ ней.
— Тутъ очень немного, — продолжала, не слушая, Джорджіана, — потому что мама смотритъ на меня, какъ на маленькую (ахъ, какъ я хотѣла бы и вправду быть маленькой!). Но я почти ничего не тратила, Софронія, и у меня накопилось около пятнадцати фунтовъ. Три пятифунтовыхъ билета, мнѣ кажется, все-таки лучше, чѣмъ ничего, хоть это мало, очень мало, я знаю… Ну вотъ, нашла, слава Богу!.. Ахъ, Боже мой, теперь другое пропало! Куда жъ оно дѣлось?.. Ахъ нѣтъ, не пропало, вотъ оно!
И, продолжая рыдать и шарить въ ридикюлѣ, она вытащила оттуда ожерелье.
— Мама говоритъ, что золотыя вещи совсѣмъ не нужны дѣтямъ, поэтому у меня нѣтъ никакихъ драгоцѣнностей. Но моя тетка Гоукинсонъ была, должно быть, другого мнѣнія, потому что она мнѣ оставила вотъ это ожерелье, хотя я всегда находила, что она могла бы съ такою же пользой зарыть его въ землю, такъ какъ оно всегда лежитъ въ своей ватѣ съ тѣхъ поръ, какъ его принесли отъ ювелира. Но дѣло не въ томъ… Вотъ оно! Я рада, что оно наконецъ пригодится: вы продадите его, моя дорогая, и купите себѣ что-нибудь.
— Дайте все это мнѣ,- сказалъ мистеръ Боффинъ, тихонько отбирая у нея ожерелье и деньги. — Я позабочусь, чтобы все было сдѣлано какъ слѣдуетъ.
— Развѣ вы такой близкій другъ Софроніи, мистеръ Боффинъ? Я и не знала! — воскликнула Джорджіана. — О, какъ вы добры!.. Постойте: я еще что-то хотѣла сказать, но у меня выскочило изъ головы… Ахъ, нѣтъ, вспомнила! Вотъ что. Въ день моего совершеннолѣтія ко мнѣ перейдетъ состояніе моей бабушки, мистеръ Боффинъ. Эти деньги будутъ мои, совсѣмъ мои, и никто — ни папа, ни мама не будутъ имѣть надъ ними никакихъ правъ. И вотъ, часть этихъ денегъ я хочу какъ-нибудь передать Софроніи и Альфреду, какъ это тамъ дѣлается по закону: я подпишу, что тамъ надо, и пусть по этой бумагѣ кто-нибудь выдастъ имъ что-нибудь. Я хочу дать имъ много, столько, чтобъ они могли совсѣмъ поправить свои дѣла. Вы такой другъ Софроніи, мистеръ Боффинъ; вы не откажетесь устрои