Вѣрное движеніе опытной руки, вѣрный шагъ привычной ноги, легкое балансированіе тѣла, и она была въ лодкѣ. Быстрый взглядъ привычнаго глаза указалъ ей, несмотря на густую тѣнь подъ ивой, два весла, прислоненныя къ красной кирпичной оградѣ сосѣдняго сада. Еще секунда, и она отчалила, захвативъ съ собой веревочную привязь; лодка вылетѣла на свѣтъ мѣсяца, и она загребла внизъ по теченію, какъ никогда еще не гребла ни одна женщина на англійскихъ водахъ.
Зоркимъ взглядомъ, черезъ плечо, не убавляя ходу, она смотрѣла впередъ, отыскивая глазами уплывавшее лицо. Она миновала мѣсто схватки — вонъ оно, налѣво, прямо противъ кормы, — миновала приходившуюся по правую ея руку деревню и конецъ деревенской улицы, покатой и крутой, словно спускавшейся въ рѣку. Звуки оттуда стали доносится слабѣе, и она замедлила ходъ, глядя вдоль рѣки во всѣ стороны, не покажется ли снова уплывавшее лицо.
Теперь она приподняла весла и пустила лодку по теченію, хорошо зная, что если утопленникъ не покажется скоро, то значитъ онъ пошелъ ко дну, и она опередитъ его. Неопытный глазъ ни за что не увидѣлъ бы при лунномъ свѣтѣ того, что увидѣла она въ разстояніи нѣсколькихъ взмаховъ веселъ впереди. Она увидѣла, что утопленникъ поднялся опять на поверхность, какъ будто съ усиліемъ, потомъ, точно по какому-то инстинкту, перевернулся на спину и поплылъ. И тутъ, какъ и въ первый разъ, она могла лишь смутно видѣть его лицо.
Твердымъ взглядомъ, съ неослабной рѣшимостью, она слѣдила за нимъ, пока не подошла къ нему совсѣмъ близко. Тогда однимъ взмахомъ она сложила весла и перебралась на носъ лодки почти ползкомъ. Разъ! — и тѣло ускользнуло отъ невѣрно направленной руки. Два! — и она схватила его за окровавленные волосы.
Тѣло было безчувственное, если не мертвое; совершенно изувѣченное, оно окрашивало воду подъ собой темно-красными полосами. У нея не было силы втащить его въ лодку. Она перегнулась за корму, чтобы привязать его къ ней, и тутъ рѣка и берега огласились страшнымъ крикомъ, вырвавшимся у нея.
Но, какъ бы одержимая сверхъестественнымъ мужествомъ, сверхъестественной силой, она крѣпко привязала тѣло, сѣла на свое мѣсто и принялась отчаянно грести къ ближайшему мелководью, гдѣ можно было пристать. Отчаянно, но съ полнымъ присутствіемъ духа, ибо она помнила, что если она утратитъ ясность сознанія, — все пропало.
Она пристала къ берегу, спрыгнула въ воду, отвязала тѣло, подняла его одною своею силой и положила на дно лодки. Онъ былъ покрытъ страшными ранами. Она разорвала свое платье и перевязала раны, иначе, предполагая, что онъ былъ еще живъ, онъ могъ бы истечь кровью, прежде чѣмъ она успѣла бы довезти его до гостиницы — ближайшаго мѣста, гдѣ могла быть подана медицинская помощь. Покончивъ съ этимъ со всею возможной поспѣшностью, она поцѣловала обезображенный лобъ, съ мукой въ душѣ взглянула на звѣзды и благословила его и все ему простила, «если было, что прощать». Только въ этотъ моментъ она подумала о себѣ, и то лишь ради него.
«Благодарю Тебя, о, милосердый Боже, за минувшее время, и да поможетъ оно мнѣ, теперь не теряя ни минуты, снова спустить лодку на воду и грести назадъ противъ теченія. Даруй, о, Господи, чтобы черезъ меня грѣшную онъ былъ исторгнутъ у смерти и сохраненъ для другой, которой онъ будетъ дорогъ когда-нибудь, хотя никогда не дороже, чѣмъ мнѣ!»
Она гребла изо всѣхъ силъ, гребла отчаянно, но съ полнымъ присутствіемъ духа, почти не отводя глазъ отъ того, кто лежалъ на днѣ лодки. Она положила его такъ, чтобы видѣть его обезображенное лицо. Оно было до того обезображено, что родная мать прикрыла бы его; но въ ея глазахъ оно было все такъ же прекрасно: безобразіе не могло коснуться его.
Лодка подошла къ окраинѣ луга передъ гостиницей, слегка покатаго къ рѣкѣ. Въ окнахъ свѣтились огни, но около гостиницы было пусто. Она привязала лодку, снова подняла тѣло одною своею силой и не спустила съ рукъ, пока не положила въ домѣ.
Послали за врачами. А она сидѣла, поддерживая его голову. Въ былые дни ей часто приходилось видѣть, какъ врачъ поднимаетъ руку безчувственнаго человѣка и сейчасъ же бросаетъ ее, если человѣкъ мертвъ. Она ждала теперь страшной минуты, когда врачи поднимутъ эту руку, расшибленную, изувѣченную, и бросятъ ее.
Явился первый врачъ и, прежде чѣмъ приступить къ осмотру, спросилъ:
— Кто его принесъ?
— Я принесла его, сэръ, — отвѣтила Лиззи, и всѣ бывшіе въ комнатѣ посмотрѣли на нее.
— Вы, моя милая? Да вы и приподнять-то не могли бы такой тяжести, не то, что снести.
— Можетъ быть, и не могла бы въ другое время, сэръ, а теперь я принесла его.
Врачъ очень внимательно, съ состраданіемъ взглянулъ на нее. Осмотрѣвъ съ серьезнымъ лицомъ рамы на головѣ безчувственнаго человѣка, потомъ его перешибленныя руки, онъ взялъ одну руку.
О! неужели онъ бросить ее?
Онъ колебался. Но онъ не бросилъ руки. Подержавъ ее въ своей, онъ опустилъ ее тихонько; потомъ взялъ свѣчу, еще разъ внимательно осмотрѣлъ раны на головѣ и зрачки. Потомъ поставилъ свѣчу и снова взялъ руку.
Вошелъ другой врачъ. Они о чемъ-то пошептались, и второй врачъ въ свою очередь приподнялъ изувѣченную руку. Но и онъ не бросилъ ея, а, подержавъ немного, осторожно опустилъ.
— Позаботьтесь объ этой бѣдной дѣвушкѣ,- сказалъ тогда первый врачъ. — Она безъ чувствъ. Она ничего не видитъ и не слышитъ. Тѣмъ лучше для нея. Не старайтесь пока приводить ее въ чувство, только уложите. Бѣдная, бѣдная дѣвушка! У нея, должно быть, очень сильная душа, но я боюсь, не мертвецу ли она отдала свою душу… Позаботьтесь о ней.
VIIЛучше быть Авелемъ, чѣмъ Каиномъ
День занимался надъ Вейрь-Милльскимъ шлюзомъ. Звѣзды еще не погасли, но на востокѣ уже показался тусклый свѣтъ, который не былъ свѣтомъ ночи. Мѣсяцъ закатился, по берегамъ рѣки расползался туманъ, и просвѣчивавшія сквозь него деревья казались призраками деревьевъ, а вода — призракомъ воды. Вся земли казалась призракомъ. Призраками казались и блѣдныя звѣзды; а холодный свѣтъ на востокѣ, въ которомъ не было ни красокъ, ни тепла, потому что око небеснаго свода еще не открылось, можно было уподобить взгляду мертвеца.
Возможно, что такое уподобленіе и приходило на умъ одинокому лодочнику, стоявшему на краю шлюза. Достовѣрно только, что онъ смотрѣлъ въ ту сторону, когда вдругъ налетѣлъ порывъ холоднаго вѣтра и пронесся дальше, какъ будто прошептавъ что-то такое, отъ чего задрожали призрачныя деревья и вода, — задрожали или погрозили кому-то, ибо человѣкъ съ воображеніемъ могъ понять это и такъ.
Брадлей Гедстонъ отвернулся и попробовалъ дверь сторожки.
Она была заперта изнутри.
— Ужъ не меня ли онъ боится? — пробормоталъ онъ, принимаясь стучаться.
Рогь Райдергудъ проснулся, отодвинулъ засовъ и впустилъ гостя.
— Что это, третій почтеннѣйшій! Я думалъ, вы совсѣмъ пропали! Двѣ ночи не показывались. Я ужъ начиналъ подозрѣвать, не нарочно ли вы отъ меня улизнули. Собирался было въ газетахъ объявлять.
Лицо Брадлея до того потемнѣло при этомъ намекѣ, что Райдергудъ счелъ нужнымъ смягчить его комплиментомъ.
— Ну, да я это шучу, почтеннѣйшій, — сказалъ онъ, глупо качая головой. — Это я такъ себѣ думалъ, въ родѣ какъ для забавы. А знаете, что я сказалъ себѣ: «Онъ честный человѣкъ. У него на двоихъ хватитъ честности». Вотъ что я себѣ сказалъ.
Замѣчательная вещь: Райдергудъ не задавалъ ему вопросовъ. Онъ взглянулъ на него, отворяя ему дверь, и теперь опять посмотрѣлъ на него (на этотъ разъ украдкой), и результатомъ этихъ взглядовъ было то, что онъ не задавалъ вопросовъ.
— Сдается мнѣ, почтеннѣйшій, вы еще часовъ сорокъ этакъ просидите, прежде чѣмъ вспомните про завтракъ, — сказалъ Райдергудъ, когда его гость сѣлъ и, опершись на руку подбородкомъ, уставился въ полъ.
И что опять-таки замѣчательно: говоря это, Райдергудъ дѣлалъ видъ, что переставляетъ свою скудную мебель, чтобъ имѣть благовидный предлогъ не смотрѣть на него.
— Да, я предпочелъ бы, кажется, уснуть, — отвѣтилъ Брадлей, не мѣняя позы.
— Я и самъ посовѣтовалъ бы вамъ это, почтеннѣйшій, — подхватилъ Райдергудъ. — Не хотите ли горлышко промочить?
— Да, я выпилъ бы чего-нибудь, — сказалъ Брадлей безучастно.
Мистеръ Райдергудъ досталъ свою бутылку, принесъ полную кружку воды и приготовилъ питье. Потомъ онъ встряхнулъ одѣяло на своей постели, разгладилъ его, и Брадлей растянулся на немъ одѣтый, какъ былъ. Тогда мистеръ Райдергудь, сдѣлавъ поэтическое замѣчаніе насчетъ «косточекъ своего сна, которыя онъ догложетъ на креслѣ», усѣлся у окна, какъ и прежде, но, какъ и прежде, зорко караулилъ славшаго, пока тотъ не уснулъ мертвымъ сномъ. Тогда онъ всталъ и, при яркомъ дневномъ свѣтѣ, весьма тщательно осмотрѣлъ его со всѣхъ сторонъ, послѣ чего вышелъ на шлюзъ, чтобы подвести итогъ тому, что онъ видѣлъ:
«Одинъ рукавъ почти совсѣмъ оторванъ пониже локтя, а на другомъ, у плеча, большая прорѣха. Въ него вцѣпился кто-то, крѣпко вцѣпился, и висѣлъ на немъ, потому что и воротъ сорочки разорванъ. Онъ падалъ на траву, и въ воду падалъ. Онъ весь забрызганъ, и я знаю — чѣмъ, и знаю — чьей. Урра-а!»
Брадлей спалъ долго. Вскорѣ послѣ полудня подошла барка. Передъ ней прошло еще нѣсколько барокъ и въ ту, и въ другую сторону, но сторожъ шлюза окликнулъ одну только эту барку и спросилъ, не слышно ли чего новаго. Должно быть, онъ хорошо разсчиталъ время, потому что люди на баркѣ сказали ему одну новость, но какъ-то нехотя говорили о ней.
Двѣнадцать часовъ прошло съ той минуты, какъ Брадлей легъ спать, а онъ еще не вставалъ.
«Чтобъ мнѣ подавиться, если все это время ты и вправду спалъ, пріятель!» пробормоталъ Райдергудь, косясь на него, когда увидѣлъ, что онъ выходить изъ сторожки.
Брадлей подошелъ къ своему другу, сидѣвшему на деревянномъ воротѣ шлюза, и спросилъ его, который часъ… Райдергудь сказалъ: «Третій».
— Когда вы смѣнитесь? спросилъ Брадлей.
— Послѣзавтра, почтеннѣйшій.
— Не раньше?
— Ни секундой раньше, почтеннѣйшій.