— Я слышала, что вы учитесь столярному ремеслу, — замѣтила миссъ Ренъ.
Мистеръ Слоппи кивнулъ головой:
— Да, съ тѣхъ поръ, какъ отъ насъ свезли весь мусоръ… Знаете, миссъ, что я вамъ скажу. Мнѣ хочется смастерить для васъ что-нибудь.
— Спасибо. Что же вы мнѣ смастерите?
— Я могъ бы, напримѣръ, — проговорилъ Слоппи, оглядывая комнату, — могъ бы сколотить вамъ нѣсколько хорошенькихъ ящичковъ для куколъ. Или могъ бы еще сдѣлать вамъ шкатулочку для нитокъ, для обрѣзковъ и разныхъ мелочей. А то еще я могъ бы придѣлать чудесную ручку вонъ къ тому костылю, если это костыль вашего батюшки.
— Это мой костыль. — сказала дѣвочка съ вспыхнувшими шеей и лицомъ. — Я хромая.
Бѣдный Слоппи тоже покраснѣлъ, ибо за его пуговицами таилась инстинктивная деликатность чувствъ, и онъ больно задѣлъ ее собственной рукой. Чтобы поправить свой промахъ, онъ сказалъ, быть можетъ, лучшее что можно было сказать:
— Я радъ, что онъ вашъ, потому что для васъ я буду работать особенно охотно. Можно мнѣ взглянуть на него?
Миссъ Ренъ уже протянула было ему свой костыль черезъ столъ, но вдругъ отдернула его.
— Вы лучше сперва посмотрите, какъ я съ нимъ хожу, — сказала она рѣзко, — Вотъ какъ. Прыгъ да прыгъ, скокъ да скокъ… Не очень красиво, не правда ли?
— А мнѣ кажется, что онъ совсѣмъ вамъ не нуженъ, — сказалъ Слоппи.
Маленькая швея сѣла и подала ему костыль, сказавъ своимъ добрымъ голосомъ и съ просвѣтлѣвшимъ лицомъ:
— Благодарю.
— Что же до ящичковъ, — сказалъ Слоппи, отмѣривъ ручку у себя на рукавѣ и тихонько отставивъ костыль къ сторонкѣ,- то для меня это будетъ истиннымъ удовольствіемъ. Я слыхалъ, вы очень хорошо поете, и буду радъ, если вы заплатите мнѣ пѣсенкой вмѣсто денегъ, потому что я всегда любилъ пѣнье и даже часто самъ пѣвалъ для мистрисъ Гигденъ и для Джонни. Только я комическія пѣсни пою. Это навѣрное не въ вашемъ родѣ.
— Вы очень добрый юноша, — проговорила маленькая швея, — истинно добрый. Я принимаю ваше предложеніе… Я надѣюсь, онъ не разсердится, — прибавила она, подумавъ. — А если разсердится, такъ и пусть! — И она презрительно пожала плечами.
— Вы это про вашего отца говорите, миссъ? — спросилъ Слоппи.
— Нѣтъ, нѣтъ, — отвѣчала миссъ Ренъ. — Про него, про него!
— Про кого — про него? — повторилъ Слоппи, озираясь, какъ будто ожидалъ увидѣть этого его.
— Я про того, кто явится свататься за меня и женится на мнѣ,- пояснила миссъ Ренъ. — Боже мой, какой вы недогадливый!
— А-а, вотъ про кого, — сказалъ Слоппи и какъ будто задумался, чѣмъ-то встревоженный. — Мнѣ и въ голову не пришло. Когда же онъ явится, миссъ?
— Что за вопросъ! — воскликнула миссъ Ренъ. — Я почемъ знаю?
— А откуда онъ явится, миссъ?
— Ахъ, Господи, какъ я могу сказать? Откуда-нибудь появится, я думаю, и непремѣнно явится когда-нибудь. Вотъ все, что я о немъ знаю пока.
Это подѣйствовало на мистера Слоппи, какъ необыкновенно удачная шутка: закинувъ назадъ голову, онъ захохоталъ съ неизреченнымъ восторгомъ. Увидѣвъ, что онъ такъ нелѣпо смѣется, маленькая швея и сама расхохоталась отъ души. И оба хохотали до упаду, пока не выбились изъ силъ.
— Ну, будетъ, будетъ вамъ! — сказала, наконецъ, миссъ Ренъ. — Ради всего святого перестаньте, людоѣдъ, а то вы меня живьемъ проглотите, такъ что я и не опомнюсь… Вы лучше-ка скажите — зачѣмъ вы явились ко мнѣ. Вы такъ и не сказали до сихъ поръ.
— Я пришелъ за куклой маленькой миссъ Гармонъ, — сказалъ Слоппи.
— Такъ я и думала. Вотъ вамъ кукла маленькой миссъ Гармонъ. Она васъ давно дожидается. Видите: она у меня въ серебряную бумажку завернута, точно въ новенькій банковый билетъ. Берегите ее, и вотъ вамъ моя рука и благодарность еще разъ.
— Я буду беречь вашу куколку, все равно какъ золотую икону, — отвѣчалъ Слоппи. — И вотъ вамъ обѣ мои руки, миссъ, и я опять къ вамъ скоро приду.
Но величайшимъ изъ всѣхъ событій въ новой жизни мистера и мистрисъ Гармонъ былъ пріѣздъ къ нимъ мистера и мистрисъ Рейборнъ. Грустно смотрѣть на когда-то такого красиваго и изящнаго Юджина, — такъ онъ измѣнился. Онъ ходилъ, поддерживаемый женой и тяжело опираясь на палку. Но ему становилось съ каждымъ днемъ лучше, онъ видимо укрѣплялся, и врачи говорили, что безобразившіе его теперь шрамы съ теченіемъ времени не оставятъ по себѣ особенно замѣтныхъ слѣдовъ.
Да, это было поистинѣ великое событіе, когда мистеръ и мистрисъ Рейборнъ пріѣхали погостить къ мистеру и мистрисъ Гармонъ въ ихъ новый домъ, гдѣ, къ слову сказать, мистеръ и мистрисъ Боффинъ (довольные и счастливые и совершавшіе ежедневныя экскурсіи гіо магазинамъ) тоже остались жить на неопредѣленное время.
Мистрисъ Гармонъ сказала по секрету мистеру Рейборну, что она давно знала, какія чувства питала къ нему его теперешняя жена, — еще тогда знала, когда онъ былъ безпечнымъ свѣтскимъ молодымъ человѣкомъ. А мистеръ Рейборнъ сказалъ по секрету мистрисъ Гармонъ, что съ Божьей помощью она увидитъ, какъ жена измѣнила его.
— Я не даю зароковъ — кто ихъ даетъ въ серьезъ? Но я рѣшился, — сказалъ, онъ.
— Повѣрите ли, Белла, — вмѣшалась тутъ его жена, вошедшая въ эту минуту, чтобы занять подлѣ него свое мѣсто сидѣлки, ибо онъ никогда не чувствовалъ себя хорошо безъ нея, — повѣрите ли, въ день нашей свадьбы онъ говорилъ мнѣ, что лучшее, что онъ можетъ сдѣлать, это — умереть.
— А такъ какъ я этого не сдѣлалъ, Лиззи, то постараюсь сдѣлать то, о чемъ ты просила, — ради тебя, — сказалъ онъ.
Въ тотъ же день передъ обѣдомъ, когда онъ лежалъ на кушеткѣ въ своей комнатѣ наверху, Ляйтвудъ зашелъ къ нему поболтать, узнавъ внизу, что Белла увезла Лиззи прокатиться. «Ее только силой можно заставить уйти отъ меня», сказалъ какъ-то Юджинъ, и Белла увезла ее насильно.
— Дорогой мой дружище! — заговорилъ Юджинъ, взявъ за руку своего друга, — ты пришелъ какъ нельзя болѣе кстати. Моя душа полна, и мнѣ хочется вылить ее передъ тобой. Во-первыхъ, о настоящемъ, прежде чѣмъ перейдемъ къ будущему. Мой почтенный родитель, какъ тебѣ извѣстно, гораздо моложе меня, какъ кавалеръ. Притомъ онъ записной поклонникъ красоты. И вотъ, онъ былъ такъ любезенъ (это было на той недѣлѣ, когда онъ пріѣзжалъ къ намъ на два дни туда, на рѣку, и все время брюзжалъ по поводу нашего житья въ гостиницѣ)… былъ такъ любезенъ, говорю, что потребовалъ, чтобы съ Лиззи былъ написанъ портретъ. А это, со стороны моего почтеннаго родителя равняется, можно сказать, мелодраматическому благословенію.
— Ты, я вижу, выздоравливаешь, — замѣтилъ Мортимеръ съ улыбкой.
— Да, я рѣшился на это, — отвѣчалъ Юджинъ. — Такъ вотъ, когда мой почтенный родитель сказалъ про этотъ портретъ и потомъ, пополоскавъ себѣ ротъ кларетомъ (который онъ приказалъ подать и за который я заплатилъ), прибавилъ: «Зачѣмъ ты, мой милый, пьешь такую бурду?» — я такъ и понялъ это, какъ родительское благословеніе нашего союза, совершенно равносильное обычнымъ благословеніямъ, которыя сопровождаются потоками слезъ. Хладнокровіе моего почтеннаго родителя нельзя обыкновенной мѣркой мѣрить.
— Что правда, то правда, — вставилъ Ляйтвудъ.
— Больше я по этому вопросу навѣрное ничего не услышу отъ моего почтеннаго родителя, и онъ будетъ попрежнему слоняться по свѣту въ шляпѣ на-бекрень, — продолжалъ Юджинъ. — Итакъ, моя женитьба торжественно признана у семейнаго алтаря, и мнѣ больше незачѣмъ безпокоиться на этотъ счетъ… Теперь дальше. Ты сдѣлалъ для меня чудеса, Мортимеръ; ты меня выпуталъ изъ денежныхъ затрудненій, и, имѣя при себѣ такого ангела-хранителя, какъ она, моя спасительница… ты видишь, я еще не настолько окрѣпъ и не настолько мужчина, чтобы говорить о ней спокойно, — она такъ невыразимо дорога мнѣ, Мортимеръ… я могу считать себя съ тѣмъ немногимъ, что я могу назвать своимъ, гораздо богаче, чѣмъ я былъ. И, конечно, я теперь сталъ богаче: ты вѣдь знаешь, чѣмъ были всегда въ моихъ рукахъ деньги? — Ничѣмъ
— Хуже, чѣмъ ничѣмъ, Юджинъ, кажется мнѣ. По крайней мѣрѣ, я знаю, что мой собственный скромный доходъ (я отъ души желалъ бы, чтобы мой дѣдъ бросилъ эти деньги въ море, чѣмъ оставлять ихъ мнѣ) былъ не ничто, а весьма ощутительное нѣчто, мѣшавшее мнѣ приняться за что-нибудь. Думаю, что и о тебѣ можно сказать то же.
— Такъ вѣщаетъ голосъ мудрости, — сказалъ Юджинъ. — Оба мы съ тобой прожили жизнь пастушками. Теперь, принимаясь за работу, мы примемся въ серьезъ. Ну, а пока оставимъ эту тему — надолго, на нѣсколько лѣтъ… Знаешь, у меня была одна мысль, Мортимеръ, — переселиться съ женой въ какую-нибудь изъ колоній и тамъ работать по моей спеціальности.
— Безъ тебя я пропаду, Юджинъ, но ты, пожалуй, правъ: можетъ быть, вамъ лучше уѣхать.
— Нѣтъ! — сказалъ Юджинъ. — Нѣтъ, не лучше.
Онъ сказалъ это такъ горячо, почти гнѣвно, что Мортимеръ удивился.
— Ты думаешь, что моя искалѣченная голова еще несовсѣмъ пришла въ порядокъ? — Нѣтъ, это не то, повѣрь мнѣ,- продолжалъ Юджинъ съ гордымъ взглядомъ. — Я могу сказать тебѣ о здоровой музыкѣ моего пульса то же, что Гамлетъ говоритъ о себѣ. Кровь во мнѣ кипитъ, но кипитъ здоровьемъ и силой, когда я объ этомъ думаю… Скажи: неужели мнѣ, какъ трусу, спрятаться самому и спрятать ее, какъ будто бы я стыдился ея. Гдѣ былъ бы твой другъ, Мортимеръ, если бъ она струсила въ его дѣлѣ, на что она имѣла неизмѣримо больше основаній?
— Честно и отважно, — сказалъ Ляйтвудъ. — Но все-таки, Юджинъ…
— Все-таки, Мортимеръ?..
— Увѣренъ ли ты, что останешься равнодушенъ — я говорю въ ея интересахъ, только въ ея, — если замѣтишь, что ее холодно принимаютъ… въ обществѣ.
— Ну, да, намъ съ тобой естественно спотыкаться на этомъ словѣ,- проговорилъ, смѣясь, Юджинъ. — Не Тигшинсъ ли нашу мы разумѣемъ?
— Можетъ быть и ее, — отвѣчалъ Мортимеръ, тоже смѣясь.
— Ну, конечно, кого же больше? — подхватилъ съ жаромъ Юджинъ. — Какъ мы тамъ себѣ ни прячься за кустъ, какъ ни громи это «общество», — мы считаемся съ Типпинсъ. Но вотъ что я тебѣ скажу, мой другъ. Моя жена немножко ближе моему сердцу, чѣмъ наша Типпинсъ, и я обязанъ ей немножко большимъ, чѣмъ нашей Типпинсъ, и горжусь ею, пожалуй, немножко побольше. А потому я стану биться до послѣдняго вздоха вмѣстѣ с