когда мы вылезали, как раз начался бум буги-музыки, и все полезло, полезло, полезло… И мы на этой волне, конечно, и выплыли.
…
На рок-фестиваль трое из четверых «секретовцев» попали не просто так, а в увольнительную. Леонидова и Фоменко забрили осенью 1983 года. Попали они в Ансамбль песни и пляски Ленинградского военного округа, и особенно их там с увольнительными не стесняли.
Максим Леонидов: Да нет, на самом деле у нас же армия была такая довольно условная, это же был ансамбль песни и пляски. Все-таки не стройбат, поэтому там отпускали, короче.
Николай Фоменко: Вторую половину армии мы служили в Ленинграде, и наше участие в передаче «Кружатся диски» как раз приходится на это время. Совмещать армию и телевидение приходилось достаточно таким специфическим способом. Запись происходила чаще всего вечером, и мы бегали сниматься независимо от того, есть ли у нас увольнительная или нет. К тому времени мы уже были старослужащие, и у нас самих имелись пачки этих увольнительных. Мы заполняли их и отправлялись в самовол.
«Кружатся диски» — это программа Ленинградского телевидения, которая была запущена как раз в 1984 году. Ведущими ее были Максим Леонидов и попугай Вака, а сценарии «секретовцы» писали все вместе. Программа выходила раз в две недели, и для каждого выпуска «секретовцы» экранизировали одну из своих песен. Слова «клип» они тогда не знали.
Специально для «Кружатся диски» в декабре 1984 года была сочинена и записана песня «Последний час декабря». Леонидов и Фоменко написали ее ночью, в родной казарме. На съемки их отпустили, а Мурашова — нет.
Андрей Заблудовский: В песне «Последний час декабря» принимали участие практически все армейские друзья. Скрипки, виолончели, рояли — это все записывали выпускники консерваторий и музыкальных училищ, которые служили с Максом и Фомой в Ансамбле песни и пляски Ленинградского военного округа.
Мы пришли на радио, записали ее и даже сделали на эту песню клип. Леша Мурашов на этот период был в армии, его нельзя было никак выцепить на съемку, потому что он как раз проходил курс молодого бойца. По этому поводу вместо него мы посадили за барабаны его приятеля и снимали его только на общих планах, чтобы показать, что нас вроде как и четверо, но четвертый где-то там вдалеке.
У этой песни вообще-то не очень счастливая судьба. Когда «Последний час декабря» уже записывали для пластинки, то скрипичный квинтет из музыкального театра «Эстония», приглашенный на запись песни, элементарно не попал в фонограмму, а штатный звукорежиссер студии ничего не заметил. Ситуацию пришлось спасать приглашенному из Москвы саундпродюсеру — басисту «Машины Времени» Александру Кутикову.
Александр Кутиков: Я приехал, послушал и сказал, что это все надо переписать. Директор «Секрета» схватился за голову, потому что по тем временам этазапись стоила очень больших денег, и музыкантам пришлось платить еще раз, то есть там была масса сложностей…
Директора «Секрета», который познакомился с группой в 1985 году у Казанского собора, возле памятника генералу Барклаю-де-Толли-Веймару, звали Сергей Натанович Александров. Был он администратором Ленконцерта, то есть грандом шоу-бизнеса в его российском понимании. При этом «секретовцев» и их музыку он искренне любил, группу всячески опекал и в творческий процесс не вмешивался. С «Секретом» он проработал до 1990 года.
Андрей Заблудовский: Как в свое время у группы «Кино» свалился Айзеншпис, у нас свалился Александров, который тут же моментально выстроил нам и точку репетиционную с супераппаратом, и прослушивание в ДК имени Горького, где мы сдали программу, после чего нас буквально тут же Ленконцерт принял работать на профессиональные ставки.
Чтобы устроиться в Ленконцерт, нужно было сдать программу местному худсовету. Это был отдельный анекдот.
Андрей Заблудовский: Концерт состоялся для двадцати человек, пришедших освидетельствовать нашу программу. Естественно, они все это прослушали, посмотрели и потом пригласили нас в маленькую комнатку на общее обсуждение. Основой жюри были композитор Александр Морозов, певец Эдуард Хиль, художественный руководитель Ленконцерта Садовников и директор Ленконцерта Тимофеев. Они сели и стали учить нас уму-разуму, что, в общем, это, конечно же, англо-американское искусство… и, естественно, у нас оно никогда не привьется… а потому не нужно им и заниматься.
Больше всего нас поразил Хиль, который вдруг заявил:
— Вот смотрите! Вот замечательная мизансценочка: сели как будто на завалинке, взяли в руки балалаечки и аккуратненько сделали какую-нибудь народную песню. И все здорово, замечательно! Всем станет понятно, что вы смеетесь над всем этим, над этими бугами-вугами и над роками-роллами!
В итоге «Секрет» все же приняли без всяких балалаек. Правда, ставку им оформили не как ансамблю, а как шоу музыкальных эксцентриков. Пожалуй, самой новой песней в той программе был номер «Моя любовь на пятом этаже». Соавтором Леонидова и Фоменко в этой песне стал Виктор Гин — опытнейший текстовик, работавший с Валентиной Толкуновой, Иосифом Кобзоном, Анной Герман и другими первыми лицами советской эстрады.
Максим Леонидов: У нас был концерт в ДК Дзержинского в Питере, и я принес туда куплет, и прям там, в этом же ДК, мы с Фомой придумали припев. Потом мы долго мучались над текстом, у нас не все получалось. И тогда мы поехали к профессиональному поэту — первый раз мы поехали к какому-то третьему лицу. Мы ему показали, что у нас есть, и он как-то кинул две или три фразы. Я помню, он предложил строчки: «На часах четвертый час, фонарь луны давно погас». И что-то еще… В общем, он нам помог.
Вообразите, как «Секрет» пел эту песню в переполненных залах и каждая девушка представляла, что эти строки обращены именно к ней… Между тем все четверо «секретовцев» в то время были женаты. И конечно, поклонницы женам музыкантов жизни не давали.
Алексей Мурашов: Конечно, нервировали. Звонят, например, жене моей:
— Алексей вообще дома?
— Нет, его нет дома.
— А вы знаете, что он сейчас в ресторане с девицами зависает?
— Да? Вообще-то, он мусор пошел выносить. Вы уверены, что он в ресторане?
Ну, такой идиотизм стандартный.
…
С приходом Александрова и уходом армии концертная жизнь «Секрета» вступила в новую фазу. Теперь в день бывало больше концертов, чем когда-то в месяц. Хотя, конечно, директор старался скрашивать жизнь музыкантов, как мог.
Максим Леонидов: В городе Львов было по четыре концерта в день, на велотреке. Сначала Фома потерял голос, потом Заблудовский, а потом я уже. На последних связках вытягивал это дело. Ужас.
Аппарат какой-то у нас уже был. Но сравнить его с тем, что мы имеем сегодня, в дни цивилизации, разумеется, нельзя. Постепенно у нас получилось четыре или шесть киловатт своего аппарата плюс восемь техников, большое количество народу, обслуги.
Уже через год у нас все было свое, вплоть до массажиста. Да, ну а как по четыре концерта в день играть? Надо же выживать как-то. У нас была тетенька, она с нами ездила, массажист-медсестра. У нее уколы с собой были. Если у кого-то триппер, то можно уколоть. А заодно и массаж сделать.
Алексей Мурашов: Ну, начиналось все замечательно. С утра надевали костюмы, пробежка у нас была такая, «о спорт, ты мир!».
Максим Леонидов: В гостинице мы обычно брали два люкса. В одном мы жили с Мурашовым, а в другом — Фоменко с Заблудовским. Поскольку мы там долго сидели и нам было скучно, то мы устраивали какие-то войны между собой. Например, мы разделялись на две деревни, одна называлась Громозадово, а вторая — Писолысово. И вот у нас была война громозадовцев с писолысовцами, как в пионерском лагере… Подушками друг друга били…
Николай Фоменко: Вообще в истории этой команды были периоды, которые давали определенные толчки. Мы все время менялись в системах близкой дружбы: то я с Мурой, то Мура с Заблой, то Забла с Максом, Макс со мной, потом я с Заблом, Макс с Мурой, и вот эта бесконечная череда таких сдвоений давала возможность писать музыку.
…
В 1986 году советские меломаны могли не только увидеть наступающие перемены, но и услышать их! В самом начале года на прилавки поступил долгоиграющий альбом «Машины Времени» — «В добрый час». Первый полноценный винил группы за 17 лет существования. Одновременно по лицензии фирмы EMI вышел битловский «A Hard Day’s Night». Прибавьте к этому полузапрещенную «Красную волну» и первую пластинку «Аквариума»…
У «секретовцев», впрочем, не было нужды бегать по магазинам «Мелодия».
Николай Фоменко: У Леонидова была сумасшедшая коллекция пластинок — просто сумасшедшая! Его отцу друзья из Америки присылали. Там было все, все, что можно придумать, поэтому истерии по поводу достать «Hard Day’s Night» у нас не было. А что касается «Красной волны» — она вообще нас не касалась, потому что Джоанна Стингрей сказала, что мы говно, а мы сказали: «Сама говно» — и на этом наше общение закончилось. Вот. Мы никак не могли понять: если Заблудовский научил Костю Кинчева играть на гитаре, то почему же Костя там есть, а нас нет?
…
К весне 1986 года «секретомания» охватила страну. Секретовскую форму — пиджаки и красные узкие галстуки — узнавали все. Кто мог — копировал. Пиджаки, кстати, четверка взяла из реквизита спектакля «Ах, эти звезды». А галстуки были свои, армейские, зеленые, обшитые сверху красной материей… Самые интенсивные концерты были в Риге, в апреле 1986-го. Как раз в дни Чернобыля.
Алексей Мурашов: Рекорд был двенадцать выходов на сцену за вечер. Это была Рига. Мы работали тогда в мюзик-холле, и работали параллельно с «Машиной Времени»: мы первое отделение, а они второе. В то же самое время мы выступали еще в местном театре. В общем, даже ездили с милицией и мигалкой на красный свет, чтобы успевать туда-сюда. Хорошо хоть, в Риге залы недалеко друг от друга.