Алексей Могилевский: «Скованные одной цепью» — она как бы песня-речитатив, нудная и скучная. Ну и помнится, что там вставочка есть такая — это я ее сочинил. Нужно было как-то разнообразить песню, а в голове только Стинг сидел. Потому что мы все были в восторге от его альбома «The Dream of Blue Turtles». Ну и я сочинил что-то в этом стиле.
А сама песня никаких эмоций не вызывает. Более того, я могу сказать, что я никогда не вслушивался в слова. Понимаете, я такой странный музыкант: мне всегда нравилось играть, но о чем мы поем, меня всегда мало беспокоило. Смысл песни я понял вообще гораздо позже. Ну, я вообще малость глуповат был.
Еще один забавный эпизод, связанный со «Скованными», случился в 1988-м, когда группа весь год гастролировала по стране и один-единственный раз в ходе этих гастролей решилась-таки спеть под фонограмму.
Алексей Могилевский: Один раз мы отъезжали на какие-то южные концерты в Анапу и Новочеркасск. В Новочеркасске нас уговорили выступить под фонограмму, а поскольку все это сидело на одной фазе, то, как только вечером люди в домах повключали свет и телевизоры, СТМ начал вести себя совершенно некорректно и стал тянуть пленку. Представляете? Песня «Скованные одной цепью» и так неторопливая и достаточно низко поется, а здесь Слава и вообще запел вот так:
— Скоооованннныыыыые ооодноооой…
И причем чем ближе к концу концерта, тем сильнее падала скорость. В финале это стало уже совсем невозможно. После концерта мы вышли, давясь — кто-то от смеха, а кто-то от злости. И Слава сказал:
— Больше ни одного концерта под фонограмму!
…
На волне успеха отношения в группе менялись. Еще в декабре был уволен звукорежиссер «Нау» Андрей Макаров, записавший «Разлуку». На его место пришел Владимир Елизаров. Звук «Князя Тишины» — дело в основном его рук. Это был профессионал экстра-класса — он и по сей день остается таковым, только в наши дни он работает с «ЧайФом» и «Сансарой». Однако Елизаров, как и один из клавишников «Наутилуса» Алексей Хоменко, был лет на десять с копейками старше Бутусова и компании. Отныне старшее поколение «Наутилуса» существовало отдельно, младшее — отдельно, да и внутри этого младшего не все было в порядке.
Алексей Могилевский: По прошествии времени об этом легко уже рассказывать. Как только мы заехали в Москву, в эту Бауманку, так отношения тут же и кончились. Буквально сразу нас разбросало.
Прежде всего возник капитальный разлад между отцами-основателями, между Славой и Димой. Насколько я понимаю, речь шла о том, куда мы движемся? Чем мы будем заниматься? Тогда об этом самое время было задумываться. Плюс постоянно происходили какие-то пертурбации. Начали подтягиваться какие-то человекоединицы, которые говорили: «Надо делать так!» А другие говорили: «Нет, надо делать вот так!» Директорами пытались стать очень многие, да только получалось у них это не очень.
Я на все это смотрел снизу и сбоку. Тогда уже совершенно четко обособилось и отделилось в самостоятельную группу ядро «дедов». Это Хоменко, Алавацкий, Елизаров и, отчасти, такой тихий, серый кардинал Влад Малахов, который работал техником группы, но на самом деле являлся старым приятелем всех вышеозначенных господ. И тогда они, совершенно четко зная, что впереди будет какой-то развал, крах, просто объединились и скинули капитал.
Басист Виктор Алавацкий пришел на место Дмитрия Умецкого, покинувшего группу в феврале 1988-го. Пришел он прямо из свердловского ресторана «Центр» и освоил программу на ходу. Все меньше оставалось в «Наутилусе» людей, которые, собственно, и создавали легенду группы.
…
Вокал и саксофон для альбома «Князь Тишины» писали в совершенно отдельном месте. В спорткомплексе «Олимпийский». В студии Аллы Борисовны Пугачевой. Она познакомилась с «Наутилусом» в 1987-м, подружилась с музыкантами — и с ходу предложила свою помощь.
В студии Пугачевой группа приступила к работе, однако профессиональный архитектор Бутусов сольфеджио не учил и, естественно, с ходу спеть ничего не смог. В свердловские времена это проблемы не составляло, так как в условиях цейтнота вокал писался с наскока. Получалось временами неровно, но эмоционально. А вот в серьезной студии, где можно было не торопиться и делать дубль за дублем, ничего не клеилось. И чем больше было попыток перезаписать вокал, тем хуже они получались.
Клавишник Алексей Хоменко потом вспоминал, что Пугачева стояла рядом с Бутусовым с карандашом в руке и делала пометки в тексте песни — дескать, до этого места все нормально, а дальше перепевай. В одной песне у Бутусова совсем ничего не получалось, и пришлось ей самой встать к микрофону.
Вячеслав Бутусов: Звукорежиссером у нас был Александр Кальянов. В тот момент Пугачева подошла к нему и начала что-то говорить. И он мне через микрофон в студию говорит, что, дескать, вот ты там сидишь, паришься в этой кабине, а Алла Борисовна, между прочим, говорит, что надо так-то и так-то сделать.
Я ответил, что в этом смысле профан, всех этих дыхательных приемов не знаю, а потому как могу, так и корячусь. В общем, я тужился, пока она не предложила продемонстрировать, как это надо сделать. А Кальянов взял и записал это все. И потом при окончательном сведении вставил в альбом.
Алексей Могилевский: Я скажу проще. Слава внезапно обезголосил, и мне некоторые партии пришлось петь даже за него. Самый яркий пример — это «Доктор твоего тела», который сложен из трех голосов. Абсолютно сиплый в припевах, это, значит, Вячеслав Геннадьевич Бутусов, который практически только скрипит там голосом. Мелодическая нитка, которая проходит дальним-дальним планом, — это я чего-то верещал. Чтобы все это как бы не ломало слушателей, нас с ним просто задвинули на дальний план, а спереди наложили дивный шепот Аллы Борисовны Пугачевой. И получился вот такой микс.
Алла Пугачева: Я действительно люблю грамотность в музыке, не люблю фальшивого пения. Я своего мужа полгода учила, чтобы он старался… Это мешаетвосприятию, чтобы это не было самодеятельностью. А вообще мне трудно называть себя продюсером — я скорее просто помогала ребятам. Может быть, на Западе это не назовут роком — то, что делают ребята, а у нас называют. Это НАШЕ.
Вячеслав Бутусов: Нас сразу взяли в железные тиски. Я очень быстро ощутил, что такое система Росконцерта. Вообще любая система — это вещь особая… и вот эту систему я тогда ощутил. Но что для меня было особенно выдающимся, так это то, что я впервые увидел, как человек может существовать в системе абсолютно свободно… без страха и упрека. Я имею в виду Аллу Борисовну и вообще весь этот контингент. Это было как государство в государстве. Для меня это было, конечно, вызовом всему советскому строю… То есть это было мое первое столкновение с тем, что можно назвать «организованная структура»… по сути дела, мафия… то, что может противостоять государственному механизму.
…
Уже в следующем, 1988 году «Наутилус» стал одной из самых гастролирующих групп нашей страны, — если не самой гастролирующей. Группе очень повезло с директором. Борис Агрест был ветераном шоу-бизнеса по-советски. При нем у «Нау» сразу появились и достойные деньги за концерты, и достойные условия гастролей.
Алексей Могилевский: Я и личную ванну-то впервые в жизни принял после армии. До этого мы жили в условиях такого, скажем, барака. И все гастроли были для меня фантастически прекрасными.
Во-первых, передвигались мы только самолетами, и реже — автобусами. Поездов не было никогда. Либо самолет, либо автобус, если это рядом. В эпоху Росконцерта у нас был директор, который знал, как сделать артисту хорошо, чтобы он не дергал ручками-ножками, а спокойно выходил на сцену и работал. Он всегда делал превентивный такой вот ударчик, легкий. В чем это выражалось? В предоставлении двухместного номера, в который заселялся один человек. Он мог привести себе или друга, или подругу — в одном случае побухать, в другом — побухать и поцеловаться.
В общем, было очень комфортно. Да и деньги нам платили по тем временам очень приличные.
Однако до всего этого нужно было еще дожить. В 1987-м группа только-только завоевывала популярность. Выступали они тогда в основном в сборных солянках и имели за это копейки. Например, в 1987-м группа выступила в Вильнюсе, на фестивале «Литуаника». Публика была агрессивна — тогда в прибалтийских республиках впервые заговорили об отделении от СССР. Так что наших героев поначалу едва не побили, но кончилось все общим восторгом.
Алексей Могилевский: «Литуанику» я помню как какой-то дивный, сказочный сон. Потому что мы, во-первых, впервые в жизни приехали тогда в Литву. Для нас это была ну практически заграница. Во-вторых, мы пока еще оставались группой, не отягощенной внутренними раздорами. А в-третьих, мы были настолько не искушены в закулисных интригах, что не испугались, когда пошли все эти националистические выходки со стороны агрессивно настроенных литовских друзей.
При исполнении совершенно русской песни «Разлука», когда они услышали русскую песню, в нас полетело все на свете, начиная от горящих спичек и заканчивая там какими-то пробками. Благо, не бутылки.
Существуют хроникальные кадры, — я их помню, я их когда-то видел. Там видно, что в этот момент наши рожи не выражали ничего, кроме злости. И следующая песня грянула, «Мальчик-зима». Эта песня по тому времени делалась в диком шаффле: «туф-ту-туф-ту-туф». Мы просто лупасили им по головам.
На песне включился свет, и все увидели, что ребята, хоть и топоры уральские, но они все в гриме, они все с хвостами и косами, они в галифе и в каких-то орденах и медалях. Гитары у них вроде бы приличные. И врезали ребята по залу так нешуточно, что, по-моему, это вставило всех. Литовцы стали слушать внимательнее, а к концу нас уже провожали аплодисментами.