рытую камеру, первыми стали снимать клипы, первыми стали применять на телевидении спецэффекты, причем никаких компьютеров тогда не было и каждый кадр делался вручную. Зато потом из этой программы вышли Андрей Кнышев, Дмитрий Дибров, Алексей Лысенков, Игорь Угольников и даже будущий министр печати Михаил Лесин. Именно в «Веселых ребятах» на советском телевидении впервые появились «Битлз», Андрей Макаревич, «Браво», «Центр» — и «Аквариум».
Борис Гребенщиков: Ну что касается того, как мы себя вели, да, естественно, они просто сняли то, что мы сочли нужным сыграть. Они были молодцы, онипросто поняли, что нам ничего говорить не надо, мы и так достаточно странные. Если они просто нас снимут, это уже будет хорошо. И потом они сняли еще и «Тибетское танго», и это тоже было очень смешно.
«Тибетское танго» было взято из будущего альбома «Радио Африка». К сожалению, съемку этой композиции мы уже никогда не увидим. Припев песни («Ом-хохом, ом-хохом, кукукун-фифи, кукукун-фифи») почему-то напомнил чиновникам с телевидения название расистской организации «ку-клукс-клан». Соответственно, песню вырезали, а пленку потом затерли, ибо ее телевизионщикам вечно не хватало.
…
Единственной песней с «Треугольника», которая могла быть более-менее известна поклонникам «Аквариума», являлся «Мочалкин блюз». Его первая версия была с грехом пополам записана еще в 1974 году на так называемом «доисторическом» альбоме «Искушения Святого Аквариума».
Борис Гребенщиков: Ну, в принципе я эту песню написал значительно раньше, еще без «Аквариума» и вообще для гитары. Но тогдашние слушатели нахмурились и сказали: «Это все, на что ты способен?» Девушка одна очень хмуро посмотрела на эту песню. Я подумал, что не получилось из меня сочинителя. Но песня-то осталась в голове. Она была, очевидно, хоть и с пошлостью, но смешная. То есть пошлость выступала на второй план перед юмористическим пластом.
В новом варианте во всей красе выступил Сергей Курехин. Его соло до сих пор вспоминается первым — как только мы начинаем говорить о «Мочалкином блюзе».
Борис Гребенщиков: Курехин сидел в комнатке и играл на пианино. В этой комнате, кроме пианино, стояли еще барабаны и бас. Это значило, что в комнате, где уже играет пианино и уже играют барабаны, писать еще и голос просто невозможно. Потому что они забьют друг друга, потому что барабаны будут лезть в микрофон. Мне пришлось петь в контрольной рубке рядом с Тропилло, поскольку эта песня — она настолько импровизационная по легкости, по ритму, что наложить я бы ничего не смог.
И вот Сережка сыграл на пианино, Кондрашкин сыграл на барабанах, Миша Файнштейн сыграл на басу, а я стоял рядом с Тропилло и пел. И там еще был совсем молоденький мальчик. Он сидел в углу и с ужасом смотрел на то, что происходит, потому что это не лезло ни в какие рамки. Эту песню стоя по стойке «смирно» не споешь — там нужно ужом виться около микрофонной стойки, чтобы передать все это. Ну я и вился ужом около микрофонной стойки, а мальчик сидел в углу, смотрел и боялся пикнуть. Из этого мальчика потом вырос Леша Вишня — известный звукооператор.
Композиции из «Треугольника» звучат живьем довольно редко. Тот же «Мочалкин блюз» игрался только в крайне специфических ситуациях.
Борис Гребенщиков: Ее можно было исполнять только в одном случае: если мне очень хотелось кого-то;в публике оскорбить. Тогда как бы она вытаскивалась. Такие варианты возникают до сих пор. Потому что очень часто бывает, что сидит зал, который ну пришел не совсем за тем, чтобы слушать песни. Или слушать песни, но не эти. Или как-то вести себя по-другому. И половину времени до сих пор, несмотря на то что тридцать с лишним лет мы играем, хочется иногда людям вожжу в неправильное место вставить. Чтобы они поняли, что все не совсем так, как они думают.
…
Мы уже говорили, что «Треугольник» писался одновременно с «Акустикой». Так вот, в один из дней решили писать для «Акустики» песню «Десять стрел».
Там предполагался женский вокал, и для его записи в студию позвали приятельницу музыкантов Ольгу Першину. Она же, кстати, сочинила мелодию «Двух трактористов». Так вот, все пришли в студию писать «Десять стрел» — но по дороге передумали. Гребенщиков отправился дорабатывать песню «Граф Гарсиа» — тоже для «Акустики», — а Дюша Романов сел к пианино, взял листочек с очередным текстом Джорджа Гуницкого и начал сочинять свою мелодию. Остальные добавили идей, а Ольга Першина в какой-то момент запела вместо Дюши — он планировал оставить вокальную партию себе.
Борис Гребенщиков: Принцип жизни в тот момент такой: чтобы не один я был в этом задействован. Я давал текст и предлагал на это что-нибудь написать. «Тебе этот текст нравится? Не нравится? Тогда попробуй вот на это написать». Хотелось, чтобы была группа, чтобы все сделали что-то вместе. По тому же принципу Дюшка попал в «Крюкообразность». Вышло так, что, пока я с другой песней сидел в соседней комнатке, они эту песню покрутили, покрутили, и поначалу все было неплохо, потом интересней, потом еще интересней, а потом в итоге это в такую странную штуку выродилось, что я бросил то, чем занимался, прибежал к Тропилло и стал шипеть:
— Пиши! Немедленно!
А он такой:
— Да пишу я! Пишу!
…
Пока «аквариумисты» оттягивались в студии и расслаблялись на крылечке, родная власть готовила гражданам очередной сюрприз. В сентябре прошел слух о новом повышении цен. Четырнадцатого числа у бензоколонок, ювелирных магазинов, а в особенности у прилавков винно-водочных отделов выстроились очереди, куда более внушительные, чем обычно, хотя и обычно народу там хватало.
Вечером по телевидению выступил председатель Госкомитета по ценам Глушков и объявил об очередном повышении цен на предметы, которые он назвал товарами «не первой необходимости». Цена на бензин увеличилась вдвое: сорок копеек за литр вместо двадцати. А водка стала стоить более шести рублей за пол-литра. Именно в эти дни и в этих очередях появилась знаменитая частушка:
Даже если будет восемь,
Все равно мы пить не бросим.
Передайте Ильичу,
Нам и десять по плечу.
Если ж будет двадцать пять —
Снова Зимний будем брать!
Впрочем, «Аквариум» встретил этот кризис подготовленным.
Борис Гребенщиков: Мы не пили водку тогда. То есть пили, но как-то очень мало. Потому что был большой подбор портвейнов, их можно было пить значительно легче. А потом еще один ленинградский журналист Саша Старцев придумал метод, как гнать спирт из морилки. И этот морилочный спирт ходил в чудовищном количестве. Он стоил, по-моему, двадцать копеек. Там три слоя ваты какой-то. Мы пили и остались живы.
…
А самым главным событием 1981 года в жизни питерской рок-н-ролльной общины стало открытие Ленинградского рок-клуба. Эпохальное событие произошло 7 марта 1981 года. На открытии «Аквариум» не выступал — там играли проверенные ветераны. А именно «Мифы», «Россияне», «Зеркало» и первый состав «Пикника».
Борис Гребенщиков: Все очень ясно. Кто-то из власть имеющих, скорее всего комитет компартии города Петербурга, решил, что всех нарушителей спокойствия удобнее держать в одном месте, потому что так их будет легче контролировать. И дали отмашку Дому народного творчества на улице Рубинштейна, что можно дать добро этим волосатым, пусть там собираются. И те дали добро. Дала добро чудеснейшая, тишайшая женщина, которая была в этом Доме творчества директором. Неприятности ей были совсем не нужны, но при этом она очень защищала волосатых-бородатых на протяжении нескольких лет. То есть с ней было очень спокойно жить.
С созданием Рок-клуба стало не то что проще… стало возможным делать то, что до этого было невозможным. Потому что до этого ситуация ведь была простая: чтобы устроить какой-либо концерт, нужно было а) найти аппаратуру, которой ни у кого не было, и б) найти предлог, чтобы снять какой-то зал и сделать билеты. Да еще и так сделать, чтобы эти билеты нельзя было подделать. То есть нужны были какие-то специальные открытки, специальные штампики, а главное нужно было защититься как-то от ментов, потому что иначе менты сразу всех накроют. И только отчаянные люди могли все это осилить.
Самая большая проблема была всегда с аппаратом. Очень мало у кого была аппаратура, на которой можно было играть. Именно Рок-клуб эту проблему решил. Появился зал, куда можно было прийти и играть. И было понятно, что аппаратуру наберут, потому что много групп вместе: у одного есть одно, у другого есть другое. Кто-то приносит свой усилитель, кто-то приносит микшер. И как-то постепенно создался фонд. Любой концерт неплохо звучал, ну насколько это возможно. Люди могли приходить и официально слушать свою музыку. Это был прорыв.
…
Запись альбома занимала относительно немного времени, а все остальные часы в сутках тоже надо было как-то жить! Между тем жить было не на что.
Борис Гребенщиков: Понимаешь, благодаря советской власти у меня затянулось детство. Оно длилось где-то лет до тридцати пяти. На работе денег нельзя было заработать, на что мы жили — непонятно. Ну, как все люди в восемнадцать лет. На что они живут? Ни на что…
Дюшка работал командиром бригады сторожей. Я работал у него под начальством, потому что к этому времени я работу потерял, Мишка работал в каком-то приличном учреждении, типа инженера. Сева, наверное, работал либо грузчиком на «Мелодии», либо еще где-то. Где работал Кондрашкин — не знаю. Курехин скорее всего тоже на какой-то продвинутой работе. По-моему, аккомпанировал танцам.
По тем временам это было чудо, что есть возможность вообще что-то записать. Ни один из тех людей, которые к этому имели отношение, о деньгах вообще не вспоминал. Включая Тропилло, который просто по двадцать часов в сутки этим занимался. Он записывал не только нас, но и всех остальных. И никому даже в голову не приходило произнести слово «деньги». Делалось ради счастья все это делать. И все радовались, что нас тогда не свинтили. Так мы прожили все 1980-е годы. О деньгах никто не спрашивал ни разу. Я вот, например, сдавал бутылки. У меня уже был ребенок, но я ходил по окрестностям и собирал бутылки.