Перед отъездом в Сибирь мы купили ей духи «Белая сирень» с притертой пробкой. Продавщица в парфюмерном магазине, увидев высыпанную на стекло прилавка мелочь, всплеснула руками: «Сколько ж вы не ели?» Этот вопрос мы боялись услышать и от мамы, но мама, увидев «Белую сирень», посмотрела на нас и сказала почти шепотом, что духов ей еще никто не дарил.
Мы знали, что у мамы в отдельном месте лежат папины подарки — бирюзовая крепдешиновая косынка с ландышами и белые рифленые бусы. Ничего этого она не носила, но иногда доставала и смотрела. Когда мы спрашивали, почему не носит, она отвечала, что это ей не идет, но нам не отдавала.
Перед отъездом в Сибирь был еще один наш подарок на день рождения — платок. Нежный шелковый платок с ветками сирени. Его она носила и очень любила. В 1991 году в Муроме мы ее в нем похоронили.
Еще раз про любовь
Однажды, гостя у Нанки в Швеции, мы присутствовали на похоронах матери нашего общего приятеля. В церкви у закрытого гроба стояли родственники усопшей, без труда сдерживая слезы. После торжественного слова пастора осиротевшие близкие, понурившись, вышли из храма и стали бодро рассаживаться по своим машинам. Могильщики, в своих элегантных костюмах похожие на конферансье, поставили гроб на тележку и покатили к месту захоронения — здесь же, неподалеку. Мы робко поинтересовались у нашего приятеля, почему присутствующие не остаются до конца церемонии. Тот вперил в нас лучезарно-голубой взгляд: «Я попрощался с матерью, остальное — дело рук похоронных служб».
Мы были поражены холодностью похорон и, придя домой, с жаром обсуждали это. В моей голове не укладывались простые вещи: жизнь, смерть, любовь, потеря, мать, дитя, долг… Пятилетняя Катя слушала нас внимательно. Увидев, что я не на шутку озадачена, она обхватила меня руками и зашептала в самое ухо: «Не волнуйся, мамочка! Когда ты умрешь, я не уйду, пока тебя хорошенько не закопают!» Я заплакала. Это было высшее проявление любви моей маленькой дочери.
Парад 9 Мая
У мамы была большая черная квадратная коробка, на ней была нарисована женщина в длинном платье с веером в руках. Там лежали какие-то открытки, кружевные перчатки, сеточка для волос, что-то еще и надувные шарики. Утром мама открыла ее и сказала, что мы идем на парад. Надули шары. Из репродукторов на всю улицу гремела музыка, народу было много, и почти все бежали в одну сторону. Оказалось, не мы одни с шарами, а у некоторых детей были еще и флажки! Нас с Нанкой поставили у красной ленты, протянутой от дерева к дереву и отделявшей от нас дорогу. Все замерли. Стало тихо. Кто-то сказал: «Идут!» Вдалеке послышался незнакомый ритмичный звук. Стало страшно. Через какое-то время в конце улицы появились люди. Они шли прямо на нас.
Это были военные. Они с силой били ногами асфальт и очень строго смотрели в сторону. Звенели блестящие медали на груди, щеки тряслись, фуражки подскакивали на головах. Кругом стали что-то кричать, бросать цветы. Началось сильное движение за спиной. Вдруг забил барабан, и я увидела оркестр! Все засверкало перед глазами: большие блестящие железные тарелки, труба, намотанная на человека, большие колокольчики, дядька с султанчиками над головой, остервенело машущий палкой. А барабан! Это была очень громкая музыка! Она привела меня в такой восторг, что хотелось плакать. Взрослые тоже плакали и тут же жалобно кричали «ура!». Военные все шли и шли. Особенно понравились моряки. Их белые бескозырки с развевающимися ленточками!
После окончания парада все побежали в парк, прыгая через ровно постриженные кусты. На улице оставались лежать раздавленные цветы и отвалившиеся от военных сапог подметки. До наступления темноты по улицам бесцельно бродили усталые семьи: мамы с детьми тянули под руки совсем пьяных пап.
Свобода
Новосибирские парады. Мы стоим на площади Ленина с Надиными однокурсниками по консерватории. Еще холодно, но мы в капроновых чулках. На головах береты, изо рта пар. Мальчишки уже хлебнули из бутылки и предлагают девушкам, те смеются, от вина отказываются, но закуску, карамельку, берут. У всех на уме одно: куда деть транспаранты и как убежать, раствориться в праздничной толпе, затеряться, пойти в парк, в кино, куда-нибудь, только не строем и не по команде. В укромный закуток между домами ставятся флаг и гигантская гвоздика из папиросной бумаги. Все! Свобода!
Погранка
Детьми мы бегали на погранзаставу, за что нас мама страшно ругала, иногда даже попадало скакалкой. Мы же не видели ничего плохого в том, что пограничники разрешали нам кататься на канате, висеть на кольцах и брусьях на спортивной площадке, смотреть щенков, когда они появлялись у свирепых овчарок, угощаться на кухне жареной рыбой с картошкой. Бывало, нас катали на военных машинах. Погранцы разрешали нам рвать миндаль на территории и даже сами нагибали ветки. Знали нас в лицо, а некоторых даже по имени. Мы рассказывали им свои детские байки, и они с интересом слушали их.
Когда на спортивную площадку прилетал пограничный вертолет, мы бежали смотреть. От страшного грохота закладывало уши, а от винта шел такой мощный поток воздуха, что, казалось, можно с легкостью взлететь без крыльев. Девушки постарше и улетали — заводились романы. У ворот погранзаставы можно было увидеть то целующуюся пару, то девушку из Городка с заплаканными глазами.
Иногда пограничники встречались нам на берегу: по команде человек двадцать бросались в море в белых кальсонах. Взбивая пену, по-мальчишечьи гоняли мяч, дурашливо притапливая друг друга. На наших спортивных площадках они играли в волейбол и футбол, а мы с радостью приносили укатившиеся в бурьян мячи. Казалось смешным и нелепым, что эти взрослые могучие дяди ведут себя как соседские пацаны. А солдатикам было по восемнадцать — двадцать.
Нам нравились пограничники. У них всегда было оружие при себе, и на вышках они смотрелись очень мужественно, как на картинках в книжках про разведчиков.
Однажды мы с девчонками влезли на высокий забор и увидели, что на плацу стоят наши любимцы, вытянувшиеся в струнку, а какой-то начальник ходит взад-вперед вдоль строя, кричит и ругается матом. Наша Галка заорала с забора: «Эй ты, говно засратое! Думаешь, ты начальник и тебе все можно?» Офицер растерянно оглянулся, а Галка продолжала: «Если ты еще раз матюкнешься на наших друзей, то мой папа тебе, знаешь, что сделает?!» Тут Галка стала в таких красках перечислять, что может сделать всемогущий папа, что мы открыли рты, а на начальнике приподнялась фуражка. Пограничники с трудом продолжали стоять по стойке «смирно». Вдруг двое рядовых ринулись к забору, на котором сидели мы. Стало ясно, что надо тикать, сматываться, и как можно быстрее.
Земля была сухая, вся в острых камнях, сандалии скользили, мы рисковали в кровь разбиться на крутых поворотах. Сапоги за спиной уверенно и равномерно стучали, приближаясь. Я остановилась, и сапоги простучали вперед. Галка мчалась не оглядываясь, а бегала она хорошо. Постепенно все поняли, что нужна только Галка, и остановились. Она рванула в гору, и ее, конечно, поймали. Придерживая ее за шиворот, они что-то там говорили. Подойдя, мы изумились. «Повтори, что ты сказала! А что еще твой папа говорит?» — Пограничники катались со смеху. Галка вошла в раж, и рот у нее не закрывался. Покурив и придя в себя, они сказали: «Мы тебя не поймали, поняла? И вообще, недельку не показывайтесь тут. Через неделю он уедет». Мы смотрели им вслед и думали: «Все-таки они добрые, эти пограничники, а мама не верит!» Неделю на заставу мы честно не ходили.
Ноги промокли, не заболеть бы. Надо чаю горячего и в ванну! В Крыму мы никогда не пили столько чая, как в Сибири. Там чайниками пьют! Могут просто гонять один голый чай, без ничего. Сидят люди на пендюрочной хрущевской кухне, на улице мороз, а в желудке кипяток — и вроде не так холодно и тоскливо. Но самое большое счастье — ванна!
Когда в сорокаградусный мороз ты стоишь по часу на автобусной остановке почти в голой степи, где люди, как пингвины на льдине, сбиваются в кучу и от них идет пар, тебе кажется, что это конец. И тогда ты вспоминаешь, что дома есть ванна. Блажен и благословен звук набирающейся в ванну воды! Эти мощные, глубинные були звучат в моей памяти как гимн жизни.
Русалочье счастье
В Феодосии у нас был свой пляж — Чумка, наша земля и наше море. На городских пляжах мы не купались. Чумкой он назывался потому, что именно здесь в четырнадцатом веке началась эпидемия чумы и оттуда попала в Европу.
Чумка когда-то была лучшим пляжем в Феодосии: мелкая галька и прекрасное дно. Море всегда было чистым, а пейзаж живописным: горы, крепости, мостки, фелюги и байды, рыбаки, смолившие лодки и латавшие сети. Здесь мы пили сладковатый ледяной нарзан, выливавшийся прямо из железной трубы на землю и живыми ручьями впадавший в море. Здесь поднимались на горку и в неизменном восторге замирали в проеме Генуэзской стены, образовавшемся во время войны от попавшего в нее снаряда.
Внизу и дальше до горизонта лежало море. Огромное полотно морской глади, и на нем, в разных местах, большие корабли, серыми точками вцепившиеся в голубое шелковое пространство. Повисая над морем стрекозой, усердно кряхтел пограничный вертолет.
Бегали мы на море между делом — на полчаса, на сорок минут, но несколько раз в день. Оставив на берегу кучку белья, мы с разбегу бросались в море и сразу плыли к буйку, потом до изнеможения ныряли с больших камней, пока не закладывало уши и нос. Выйдя на берег, наперегонки бежали домой с полотенцами на плечах, зажав рукой подол платья и размахивая мокрыми купальниками (в мокром мама ходить не разрешала).
Городские пляжи гудели как ульи. Народ шел на берег толпами — с озабоченными лицами, как на работу. Отдыхающие брали с собой продукты, тряпки-подстилки и пытались занять лучшие места, на которых высиживали с утра до вечера, стараясь ни пяди не уступить ближнему. Толпа буквально жарилась на солнце, не желая упустить оплаченную драгоценную минуту. Женщины, добиваясь ровного местного загара, сбрасывали лямки лифчиков. Мужчины же, в свою очередь, закручивали плавки так ловко, что казалось, сзади их вообще нет, зато впереди появлялся мощный акулий плавник. Обратясь к солнцу лицом и широко разбросав руки, они дерзкими Икарами могли стоять часами.