Ибо люди изобрели легальное забвение, разумный способ переварить мой грех. Откуда такая снисходительность господ в мантиях с горностаевым воротником? Я узнал из телевизора, что отныне имею право на то, чтобы меня оставили в покое. 11 апреля 1979 года передача «Телевизионные досье», сегодня уже снятая с эфира, посвятила вечер Убийству на улице Каскад. После показа фильма, вышедшего на экраны несколько лет назад, в студии собрали различных участников — занимавшихся этим делом сыщиков, судебных журналистов и даже старого привратника, который придает этому прекрасному ареопагу немного реальности. Тысячи телезрителей ждут сенсационной новости, но так и не дожидаются — все, кроме меня. Комиссар полиции, вкратце изложивший дело, говорит в заключение, что расследование длилось восемь лет, пока не завершилось в 1969-м, поскольку в нем так и не появилось ничего нового. Учитывая, что после этого прошло еще десять лет, Убийство на улице Каскад официально закрыто за истечением срока давности.
Я свободен.
Свора больше не может поджидать меня на опушке леса. Я имею право кричать на крышах. Да-да, могу снова разгуливать по крышам Парижа и напиваться вдрызг! Я узнаю, сидя в кресле перед экраном, что безнаказанность и впрямь существует. Я не попаду в тюрьму. Никогда. Если бы я подчинился первому побуждению, то поймал бы такси и рванул на телестудию, с треском объявился перед миллионом телезрителей, привлек к себе все камеры и, насмехаясь над префектом полиции, представил бы себя ключом к разгадке тайны — автором знаменитого убийства. Какое искушение — стать за минуту самым известным человеком Франции после того, как был самым затравленным, самым неприметным, самым оплеванным, самым несчастным. Смыть с себя эти годы мрака в шквале популярности.
Жена, вязавшая свитер, бросает взгляд на экран и ворчит:
— Еще один гад вышел сухим из воды.
Моя мелкая, тщеславная мечта о славе рушится. Так что я сохраню свою радость про себя. Я, так долго хранивший свой страх.
Жизнь возобновляет свое течение, но Убийство на улице Каскад сменило свой статус, отныне оно входит в категорию нераскрытых дел. Это признание. Мое убийство входит в Академию, становится классикой, когда-нибудь его будут изучать в Сорбонне. Закрытие дела такого масштаба оживляет интерес средств массовой информации, поскольку над ним опять витает тень государственной важности. Как могло случиться, что в деле, взбудоражившем всех французов, где были замешаны и преступный мир, и шоу-бизнес, так и не нашли виновного? Не иначе как все замяли — и распоряжение пришло с очень больших высот. Заподозрили даже сговор между преступным миром и правительством того времени, шантаж по делам полиции нравов, неведомые нам закулисные игры, любовницу, которая не знает, кому подчиниться — власти или мафии, палача, который воспользовался служебной лестницей Истории.
Я единственный ношу в себе всю правду. И бремя вины кажется мне уже не таким тяжелым.
В 1988 году Убийство на улице Каскад снова напоминает о себе. Отныне для всякой судебной процедуры используется анализ ДНК. Сын объясняет мне, что малейший след, оставленный телом, — капля пота, волос, слюна, слеза, пыль, мельчайшая чешуйка кожного покрова — позволяет точно идентифицировать преступника. И чтобы проиллюстрировать, как далеко шагнула наука на службе правосудия, приводит в качестве примера пресловутое убийство. Ну как же, вспомни, папа… Он напоминает мне, что на месте преступления была найдена бутылка водки, которая даже двадцать семь лет спустя все еще может предоставить нужные сведения об убийце. Утверждает, что в будущем будет составлен гигантский банк данных, в котором будут храниться ДНК миллионов человек. Находить преступников станет детской забавой. Я представляю себе, что если этот огромный справочник злоумышленников однажды и составят, меня там не будет. Как мое имя сможет оказаться рядом с именем рядового правонарушителя, мелкого мошенника, заурядного убийцы? Если уж меня и помянут, то, скорее, в чем-то вроде «Who’s who», в «Bottin mondain» преступления.
Неужели я останусь автором последнего нераскрытого убийства?
Чем больше проходит лет, тем больше моя жена хвастается, что живет с тишайшим добряком, чем даже смущает меня перед людьми. Ни разу я не слышала, чтобы он повысил голос, говорит она, он нежный, как женщина, ласковый, как ребенок. Каждая из ее подружек говорит, что завидует ей, что ее муж — настоящее сокровище, такой терпеливый, обаятельный, просто душка. Со временем я понял, как стал этим чудесным существом. Если исходить из принципа, что всякий индивид располагает ограниченным запасом отрицательных эмоций, становится ясно, что вся моя агрессивность, вся моя злоба, все мое криводушие, вся моя чернота, вся моя недоброжелательность, вся моя грубость исчезли раз и навсегда, расплющив пальцы того типа, что цеплялся за жизнь.
Я старею, но на Убийстве с улицы Каскад ни морщинки. Когда мной перестают интересоваться криминологи, за меня принимаются доктора гуманитарных наук. Они тут видят симптом-предвестник всеобщего цинизма, от которого сегодня страдает эпоха. Неотразимые символы: жертва из народа — это лишний, забытый человек, который падает во всех смыслах этого слова. Гангстер олицетворяет собой вторую власть, которая свирепствует, совершенно пренебрегая законом и избегая сил правопорядка. И естественно, секс в центре всего, секс со стразами — чего же лучше? Остается большая отсутствующая величина — само правосудие, которое должно нас защищать и одновременно устрашать. Разве что ему пришлось в тот раз защищать высшие интересы, о которых человеку с улицы знать не положено.
Комбинации этих четырех слагаемых предполагают все идеологические фигуры, какие только можно себе вообразить.
Эти теории, о которых я не могу сказать, обоснованны они или нет, мешают мне забыть Убийство на улице Каскад. Оно меня уже не мучит, но я несу его в себе, как мертвый неоперабельный орган, как аппендикс, ни доброкачественный, ни злокачественный, который сгниет вместе с остальным. Исчезло даже периодически повторявшееся видение расплющенных пальцев под моей подошвой. В конце концов я запер его среди архивных кадров, насчет которых почти сомневаешься, сохранились ли они, потому что ведь сам делал свой фильм.
Этапы моей скромной жизни наемного работника сменяют друг друга, все предсказуемые, все надлежащим образом пройденные — то, что другие, более достойные похвал, называют карьерой. Вплоть до того дня, когда перед полусотней приглашенных начальство поздравило меня с уходом на заслуженный покой. Это простое событие, которое должно олицетворять собой осуществление чаяний в жизни человека с улицы, заключает в себе всю свою иронию, особенно если сравнить его с другим, произошедшим в том же году. Хотя слово «ирония» уже не слишком много значит в моих глазах с 17 июля 1961 года — вся моя жизнь похожа на антологию иронии, на монумент, воздвигнутый в ее честь. Вскоре после моей маленькой прощальной церемонии с миром работы на экраны выходит американский фильм, который по-своему сделает Убийство на улице Каскад всемирно известным. Вольно интерпретируя события французской ленты двадцатилетней давности, этот ремейк превратился в боевую голливудскую машину со звездами и фараоновским бюджетом. (Как подумаю снова о том покойном мерзавце, носившем ремень из кожзаменителя, на котором болтались его обтерханные штаны, как вспомню его жалкую каморку и себя, стонущего над своими 57 франками… вот она, ирония!) Запутанная интрига ловко переплетает маленькие индивидуальные судьбы и международные интересы, шпионаж и войну против сил зла. Актер, который играет меня, когда-то получил «Оскар» за роль знаменитого боксера, но играл также главаря мафиозного клана, президента Соединенных Штатов и греческого бога, который возвращается на землю. Отныне это он станет в глазах всего мира убийцей с улицы Каскад. А я, сидя в темном зале, затерянном среди новостроек, восхищаюсь этим гигантом, который преподносит мне, сам того не зная, мой апогей. Какой же я маленький, вжавшийся в свое кресло, ничтожный, смешной. И я понимаю тогда, в конце этого века, что отныне только кино умеет вписывать легенды в нашу память. Святой человек обречен на забвение, если вся его слава заключена в какой-нибудь невразумительной книжке. Но подонок войдет в Историю всего лишь из-за того, что волшебный фонарь потрудился его осветить. Наши дети запомнят Жанну д’Арк только потому, что известная актриса предоставила ей свои черты и одна из ее битв запечатлена на пленке. Теперь-то они запомнят убийцу с улицы Каскад. Я официально вхожу в пантеон преступников, вместе с Ласенером, Джеком-потрошителем, Ландрю и Аль-Капоне.
Вчера мы предали земле ту, которая каждое утро приникала ко мне, благодаря небо за то, что я существую. Миру тоже пора узнать, что я существую.
Однако, направившись в полицейский участок, что уже тысячу раз проделывал в воображении, твердя про себя тысячу раз переписанное признание, я засомневался.
Имею ли я право дать этому мифическому убийце мое морщинистое лицо доходяги? Кто захочет услышать нелепую историю двоих пьянчуг, поскользнувшихся на шиферной крыше? В конце концов, у меня нет уверенности, что я окажусь на высоте Убийства на улицы Каскад. Оно олицетворяет собой все, чего во мне нет и в помине, — оно романтично, престижно, бессмертно. Ну что человек с улицы может сделать с этой легендой, кроме как отнять у нее часть мечты? Господи, да за кого я себя принимаю! Шедевр навсегда превзошел своего создателя. Весь мир знает сияние статуи Свободы, но кто помнит имя Бартольди?
Вдруг я себя спрашиваю, а не является ли эта потребность сдаться неким извращенным способом отомстить ему? Ему, который так меня мучил. Ему, которому я посвятил свою жизнь.
Замечаю полицейскую антенну на углу. Еще есть время повернуть назад.
Если я войду в дверь комиссариата, остаток моей жизни опять будет посвящен ему. Я стану объектом планетарного любопытства. И меня будет травить не только правосудие, но и эти специалисты, доктора всевозможных наук, психоаналитики, толкователи, авторы редакционных статей, которых я так позорил. Меня уже не оставят в покое вплоть до моего последнего вздоха. Мне придется покинуть свой квартал, свои стариковские привычки. Хватит ли мне на это сил?