В конце того 65-го года туманным днем на дороге в Монтелимар со мной кое-что происходит. Средь чистого поля на асфальте поблескивает влажное пятно, похожее на масляную лужу. Не зная почему, я останавливаюсь. Несмотря на совершенную тишину, мне становится не по себе, хотя ничего ощутимого для чувств нет. Иду по асфальту в поисках неизвестно чего и наконец замечаю в придорожной канаве перевернутый мотоцикл, а под ним и мотоциклиста без сознания. Через два часа человек спасен. Он вам должен поставить здоровенную свечку, говорят жандармы. Они нашли следы машины, которая наверняка сбила его и скрылась. Мне сообщают, что это довольно распространенный случай умышленного неоказания помощи пострадавшему в аварии. Наказывается пятью годами тюрьмы. Мне позволяют продолжить путь. Как герою.
Через несколько месяцев появляется на свет мой малыш. У него невинные черты своей матери и при этом мой озабоченный взгляд. Отныне мне предстоит отметить непреодолимую границу между плохим и хорошим. Ведь это ко мне он будет оборачиваться всякий раз из страха совершить неверный шаг. В моем голосе он должен будет слышать честного человека.
Я сумел провести его мать, но его?
Говорят, малыши никогда не ошибаются. Если я солгу, он инстинктивно это поймет. Если скажу ему, что улицу надо переходить только в положенном месте, усомнится. А когда скажу, что нельзя сбрасывать людей с крыши, будет вправе рассмеяться мне в лицо.
Не знаю, может, рождение этого ребенка перевернуло всю мою ментальную алхимию, но 23 мая 1966 года я пережил день, совершенно немыслимый годом раньше. Это был понедельник, не более исключительный, чем любой другой понедельник, однако в то утро я проснулся немного позже обычного, напялил свой костюм, налил себе кофе под жужжание электробритвы и поднажал, чтобы вовремя поспеть на деловое свидание в торговом центре Сен-Годена, Верхняя Гаронна. Я угостил завтраком нескольких ответственных работников и выкурил сигару после рюмочки, договорившись о прекрасном размещении своего хлама из нержавейки. Вечером добрался до Перпиньяна, снял номер в гостинице «Эспланада», куда мне принесли ломоть паштета и бокальчик белого. Я изрядно устал, поэтому уткнулся щекой в подушку, с наслаждением закрыв глаза.
И вдруг снова их открыл.
У меня возникло ощущение, что в этом дне чего-то не хватало. Самого стержня, основы всех моих действий. И эта деталь стала всем. Меня пересилила какая-то мелочь.
Ось, вокруг которой все должно вращаться. Опухоль больного. Доза наркомана. Любимое существо, пропавшее без вести. Магнетизм севера, глаз циклона, сила тяжести.
Поздно ночью я в конце концов нашел: в течение всего этого дня Убийство на улице Каскад ни минуты меня не изводило. Я о нем даже ни разу не вспомнил.
Никакого пробуждения на крыше, никаких раздробленных пальцев, никакого комка в животе, едва сяду за стол, никакого стыда, слыша, как мой малыш лепечет по телефону, никакого покойного мерзавца, гниющего в закоулках моего мозга.
На следующий день сама мысль о неизбежности теряет всю свою силу. Я по-прежнему остаюсь животным, попавшим в западню, но животное отныне знает, что где-то есть выход. Эта уверенность меняет все, она вцепляется в вас так же крепко, как страх. Это называется надежда. Надежда снова смеяться от всего сердца, почувствовать себя живым, перевернуть небо и землю, стать патриархом собственного племени, состариться со спокойной душой. И, кто знает, может, одним прекрасным утром я встану, думая о начинающемся дне, послушаю радио, пойду на работу и около полудня, перед тарелкой жареной картошки с пашиной, скажу себе, сам удивляясь: Ах да, я же убил человека.
В марте 1970-го я чуть не грохнулся в обморок, услышав из ванной по радио, что убийца с улицы Каскад сам явился в полицию. Его фото опубликовано в «Паризьен либере»: толстый усатый коротышка со скотским взглядом. Сдаваясь властям через девять лет после событий, он заявил, что не мог больше жить с этой тяжестью на душе. В головном офисе «Фажекома» в Вильнёв-ле-Руа во время собрания торговых представителей все транзисторные приемники были включены. Человек с физиономией преступника оказался маргиналом, но чье досье было на удивление девственным. Если судить по его бредовым заявлениям, той самой июльской ночью 61-го года он убил, хладнокровно и беспричинно, по наущению некоей силы, которой не мог противиться. Убийство на улице Каскад стало первым в списке пяти других, также успешных. Когда придет время, он укажет местонахождение тел. Он ни о чем не жалеет и не просит никакого снисхождения.
Тем же вечером с него начался выпуск теленовостей. Моя жена почти восхищается, что он сам сдался. Еще не хватало! Я чувствую в ее взгляде сочувствие к этому самозванцу! Будто довольно иметь рожу убийцы! При хорошем освещении да под правильным углом каждый сойдет за убийцу! Не это главное! Мне хочется кричать миру о его надувательстве. Я чувствую, что меня обокрали. Это же я убийца с улицы Каскад! Я совершил это преступление! Это моя тайна! Только я знаю ответ на загадку, которую целый народ хотел бы разгадать. Если бы вы знали, все вы, что я — ваше национальное достояние! Этот засранец плетет вам всякие небылицы, неужели вы не слышите? Он же ничего не знает об этой муке, которую несет в себе совершивший убийство. Он же ничего не сделал, чтобы рядиться в гробовую тень старухи с косой! Лицемер! Мистификатор! Убийство с улицы Каскад принадлежит только мне, говнюк! Каждое утро я просыпался с разорванными внутренностями, каждый вечер засыпал в слезах, и ты хочешь лишить меня всего, что я вытерпел?
Я утихомирился лишь после того, как объявили, что подозреваемый отпущен. Полиция в конце концов признала мою правоту: этот жалкий тип с первого же дня подпал под чары Убийства на улице Каскад: став автором знаменитого преступления, он мог бы обрести смысл жизни. Но чтобы стать легендарным убийцей, одного желания мало; самозванец не смог ответить ни на один вопрос с подвохом, ответы на которые знают только сыщики — и я. Хотя у этого идиота нашлись последователи. С тех пор за год объявляется в среднем три претендента на это звание. Сумасшедшие, отчаявшиеся, одержимые навязчивой идеей, у всех есть убогая причина украсть у меня мое дело, но, слава богу, все срезаются на предварительном отборе.
Снова вижу, как летним воскресеньем 76-го года, в самый разгар отпуска, я со своей маленькой семьей иду по Елисейским Полям, держа эскимо. Хотя я и постарался оставить их дома. Но что может быть подозрительнее, чем отец, в одиночку идущий в кино? Перед афишами бросаю косой взгляд на детективный фильм и говорю, что такое еще рановато для нашего сына, слишком много насилия. Но мальчонка любой ценой хочет увязаться за мной, и вопреки всем ожиданиям мать не возражает. Я еле сдерживаюсь, чтобы не крикнуть им: Я вас люблю до безумия, но не могли бы вы оба оставить меня в покое всего на два часа, черт подери! Пускаю в ход последний аргумент: в зале, где крутят мой фильм, нет кондиционера. Они уходят смотреть какую-то комедию, а я беру билет на «Каскад убийств», снятый по недавно вышедшему роману.
Крыши, насколько хватает глаз, аспидная пустыня. Антенна, торчащая, как кактус. В темноте вырисовываются две тени, два диковатых, судорожно дергающихся субъекта. Один поносит другого, наседает, тот пугается. Завязывается схватка под луной, исхода которой не может предугадать никто. Одного из двоих семью этажами ниже ждет смерть. Завораживающая сцена пробуждает во мне необоримые пульсации, воссоздает поворотный момент — внезапная вспышка ненависти, охватившая людей, еще недавно клявшихся друг другу в вечной дружбе. Песчинка, заставившая механизм крутиться в обратную сторону, пустяк, взгляд, неверно истолкованное молчание, накатившая вдруг усталость, лишний глоток, но уже и речи быть не может, чтобы повернуть назад: побежденный потеряет все.
Вследствие этой травмы человек, в одночасье ставший убийцей, превращается в психопата, который хочет воспроизводить свое убийство и дальше. Сильнейшее впечатление от этого первого эпизода уже не повторяется, и я опять становлюсь простым зрителем, которому любопытны второстепенные подробности поведения монстра, как он питается, одевается, ведет себя среди людей, — это моя противоположность во всем.
Актер, сыгравший эту роль, не добился известности. Я видел его недавно в рекламе фиксатора для зубных протезов.
В 1979 году мне исполняется сорок шесть лет. Но напрасно все мне твердят, что это цветущий возраст, лишь половина пути, что у меня форма как у молодого, что я выигрываю в зрелости, не теряя тонуса. Никто и не догадывается, что на самом деле мне тысяча лет. Словно сам Каин передал мне факел, зажженный в незапамятные времена, чтобы я представлял великое сообщество тех, кто преступил высший закон. Никто не представляет себе количество энергии, которое еще требует от меня Убийство с улицы Каскад. Постоянная скрытность меня измучила, тревога покрыла шрамами изнутри, я барахтаюсь, вечно изводя себя вопросами, я многовековая загадка. Убившие ради защиты страны — герои, убившие, спасая себя, — избегнувшие гибели, убившие в силу непреодолимых обстоятельств — не подлежат ответственности, убившие во имя утопии — идеалисты, убившие из азарта — люди вне закона, убившие ради любви — преступники из ревности. К моему великому несчастью, ни одна из этих категорий не сможет принять меня в свои ряды. Напрасно я буду умолять великих и малых убийц нашего века, никто не приобретет ни малейшей славы, встав рядом со мной. Я убил не из страха, что пьянчуга столкнет меня на землю, убил не из-за 57 франков, убил не потому, что полная луна превратила меня в волка, — я убил просто так, и это «просто так» довело меня до изнеможения. Восемнадцать лет прошло после событий той ночи, а я так и не смог справить траур по своей жертве. И все-таки на заре нового десятилетия 70-х людское правосудие дает мне на это право.