— Ну что? Что такое? Что?
— Анна Матвеевна… это…
Хорри, взглянув на Василия Игнатьевича, ближе придвинулся к Анне Матвеевне.
Пинька прервал старика.
— Это не торф горит, — сказал он срывающимся голосом.
Но Василий Игнатьевич отстранил его и, выпрямившись, произнес два слова:
— Это война…
— Война… — как эхо повторил Пинька.
3. Вечер, который никогда не забудется
Война!!!
Она уже топтала чужие страны, поджигала факелом селения и города, губила посевы, вырубала сады, высушивала реки, убивала людей…
И теперь она пришла к нам.
Анна Матвеевна не могла так просто поверить этому; она подошла к Пиньке и, тряся его за ворот рубашки, закричала сбивчиво и гневно:
— Что ты, опомнись! Что ты говоришь? Замолчи!..
Но Пинька настаивал на своей страшной вести:
— Это война… это с Германией… Они всю прошлую ночь бомбили… Город горит…
И в это время вошла Таня.
Краска постепенно сползла с ее лица, и девочка прислонилась к косяку.
— Пинюшка, — сказала Анна Михайловна вдруг жалким просящим тоном, — а Ольга Павловна где же?
Василий Игнатьевич опустил глаза.
Как трудно ответить на этот вопрос!
— Город бомбили… — забормотал он, — и станцию…
— А ее-то нашли? — по-детски упорствовала Анна Матвеевна.
— …и завод горит.
Тут Таня оторвалась от косяка, подошла вплотную к Василию Игнатьевичу и, глядя ему прямо в глаза, спросила тихо:
— Где моя мама?..
— Не знаю…
Вот она, война, уже положила железную свою лапу на плечо девочки.
Пинька неуклюже пытался успокоить Таню.
— Танечка, ты не волнуйся… понимаешь, вокзал горит… Но это еще ничего не значит… Мы будем ее искать… Мы найдем… Мы обязательно найдем. Хотя там все горит…
И тут Таня не выдержала, бросилась к Анне Матвеевне и, обливаясь слезами, закричала:
— Мама!.. Мамочка моя!
Отчаянный крик ее разнесся по всему дому и поднял на ноги проснувшихся детей. Юра вбежал в комнату.
— Что Тут? Что случилось? — в испуге спросил он.
Ему никто не ответил. Все старались успокоить Таню, Василий Игнатьевич прижимал ее к себе, Анна Матвеевна наливала воду в стакан, а слезы капали и капали на ее дрожащие руки.
Пинька подошел к Юре и, отведя его в сторону, шепотом рассказал все, что случилось. Губы у Юры побелели: война не в книжке, не в кино, а вот тут рядом… и вот Таня плачет… Это уже из-за воины. Юра подошел было к Тане, но она вскочила, оттолкнула стакан с водой и выбежала из комнаты.
И все замолчали, боясь посмотреть друг на друга.
Тихо стало в комнате. Слезы ведь катятся беззвучно…
— Анна Матвеевна, — спросил Василий Игнатьевич, — что мы делать-то будем? В сельсовете никого нет, связь с городом прервана.
— Ума не приложу.
— По проселку народ идет все на восток… Из города бегут… Шоссе, говорят, обстреливают. А как же мы?
— Ой, не знаю я, не знаю, Василий Игнатьевич… Что мы с вами понимать можем? В такое время без главврача остались. И восемь ребят на руках.
Анна Матвеевна плакала и раскачивалась на стуле.
— Что нам с ними делать, Василий Игнатьевич? Куда прятать? Кому жаловаться идти?
Лиля вышла из спальни девочек; за ней, стараясь не стучать сапогами, Гера. Более мягким тоном, чем обычно, Лиля сказала:
— Анна Матвеевна, голубушка, не надо так громко причитать. Напугаете малышей.
И вдруг над домиком в первый раз с ужасающим, неслыханным воем пронеслись вражьи самолеты.
— Скорей! — кричит Лиля. — Свет!
Она выключила большую люстру в столовой и приказала Гере:
— Рубильник!
Гера помчался в переднюю.
О, эта ленинградка уже знает, что такое война, что такое затемнение… Полтора года тому назад она уже занавешивала окна, когда во всей стране мирно горел свет.
Гера выключил рубильник.
Вот и пришла темнота…
— Завесим окно, — приказала Лиля, держа в руках одеяло. — Дай стул, Гера!
Гера покорно придвинул стул и помог Лиле занавесить окно.
— Пинька, проследи, чтобы случайно не включили свет, — продолжала Лиля строго, — да и здесь лучше бы зажечь свечу.
Вот и появилась на столе свеча — первая спутница военных дней. Будут нанизываться дни, сгорит свеча, и только фитилек, плавая в масле, коптящим огоньком станет озарять комнату.
— Герушка, Герушка, что делать-то будем? — спросила Анна Матвеевна мальчика, понимая, что на него одного можно положиться; стар Василий Игнатьевич и не знает здешних мест, а остальные — ребята. — Что делать нам?
— Уходить нужно отсюда, тетя Аня. Туда, где народ, а там уж скажут, что делать. А сейчас в Синьково уходите.
Как рассердился Василий Игнатьевич:
— Глупости какие! Скажешь тоже еще! Чего это детям ночью по лесам бродить? Мы не военный объект, не армейская часть, не с ребятами же война идет?! Надо дома сидеть и распоряжений ждать.
— Но ведь они могут наш дом бомбить! — говорит Пинька.
— Ну что ты болтаешь! У нас лечебное учреждение. Вывесим флаг с красным крестом, — никто нас не тронет.
— Эх, Василий Игнатьевич, — возразил Гера с сердцем, — а почему же нам в школе рассказывали, что фашисты в Испании Красный Крест обстреливали и даже раненых убивали. Надо скорей идти в Синьково, оттуда нас дальше отправят.
— Да что же вы молчите, Анна Матвеевна? — ищет поддержки старик. — Ведь теперь вы тут начальство.
— Нет, Василий Игнатьевич, я тоже думаю идти. Вместе с народом надо быть да к семьям пробираться.
— Анна Матвеевна, я протестую! Вы на себя ответственность берете.
— Ну что ж, и отвечу…
Гера, не дожидаясь конца спора, уже принес в комнату пальтишки малышей, курточку Юры, потом, искоса взглянув на Лилю, — и ее шелковый плащ.
— Вам скорее собираться надо.
Пинька удивился:
— Вам? А ты?
— А я домой побегу; у меня там мама с Петькой.
Анна Матвеевна беспомощно развела руками:
— Да что ты, Герушка! Ведь мы одни ночью дороги не найдем.
Гера вскинул ружье на плечо и направился к двери.
— Ну уж как-нибудь… У меня семья там.
Презрительный и холодный голос Лили остановил его на пороге:
— Значит, всех ребят надо бросить и к себе домой бежать? И вам не стыдно?!
— Молчи ты… не суйся… Да поймите же вы, тетя Аня…
Хорри, умница Хорри, всегда приходит на помощь в трудную минуту:
— Гера нас до Синькова проводит, а там побежит домой. Ведь ты так хотел сказать?
— Ну, конечно… — хмуро бормотнул Гера, не глядя на Лилю, — только вы скорей собирайтесь!
Анна Матвеевна с трудом поднялась со стула (дрожат старые ноги от волнения) и беспомощно огляделась.
— А что с собой брать-то в дорогу?
— Ничего не надо, тетя Аня, скорей идти надо.
— А кто же тут останется в доме? Вещей ведь полно!
— Ну, что вы, Анна Матвеевна! — хмурится Василий Игнатьевич. — Я, конечно, останусь… Я ведь все под расписку принимал… и мебель, и матрасы, и вот часы… Это ведь ненадолго — неделя-другая — и погонят их.
Гера даже каблуком застучал от нетерпения:
— Да не волыньте вы! Идем скорей!
Анна Матвеевна нерешительно направилась к двери.
— Хорри, — сказала она, — сходи за Таней.
Когда вошла Таня, все посмотрели на нее с испугом, с болью, горьким состраданием.
— А мы, Танюша, — поспешила сказать Анна Матвеевна, — решили уйти в Синьково; там сельсовет, почта, все начальство… А здесь вот Василий Игнатьевич останется…
— А кто же у нас теперь начальником? — спросил Леша.
Старики мгновенно переглянулись, и опыт многотрудной и долгой жизни, когда не раз лечили они горе трудом, усталостью, заботами о других, подсказал им одно и то же:
— Таня.
— Я? — растерялась Таня.
— Да, ты. Василий Игнатьевич здесь остается; я уж стара да слаба, мне за всем не углядеть. А ты молодая, сильная и знаешь, как мама все дело вела… Кому же, как не тебе?
— Ну как же я?.. — сказала Таня и замолкла.
А Гера в нетерпении метался по комнате, приносил какие-то мелочи из своей каморки, рассовывал их по карманам и, наконец, ухватил Анну Матвеевну за рукав:
— Одевайте ребят, тетя Аня. Я не могу больше ждать!
И вдруг Таня, тихая беленькая Таня сказала твердо, «железным голосом», совсем как ее мать Ольга Павловна, которую нельзя было ослушаться:
— Ты подождешь, Гера! Нельзя так идти. У нас малыши… Надо по смене белья взять, полотенца и хлеба побольше.
Сказала и испугалась… Испугалась, что никто не послушается, а может быть, просто рассмеются, задразнят. Вот Лиля взглянула на нее пристально и удивленно… Но ведь надо сделать так, как сделала бы мама. Преодолев огромным усилием слезы, застенчивость и робость, Таня продолжала:
— Кипяченой воды для малышей надо… и заплечный мешок каждому, Анна Матвеевна.
Никто не запротестовал, не рассмеялся, не одернул Таню. Перестал суетиться Гера, пошел Василий Игнатьевич за кипяченой водой, и покорно спросила Анна Матвеевна:
— А где же мне, Танюша, столько мешков набрать?
— У кого нет, тем наволочки можно дать. Я сама сделаю. Собирайтесь, ребята.
Так Таня подняла на свои девичьи плечи почетный, но тяжкий груз, который называется ответственностью.
Вот к этому, Танюша, готовили тебя и мама, и пионерские костры, под синим небом Артека, и отец, раскинувший руки на берегу Халхин-Гола, и комсомол.
Ребята засуетились, забегали.
— Понимаешь, Пинька, — сказал Юра, и глаза его уже заблестели от новой придумки, — не надо хлеба: он тяжелый; а надо шоколаду побольше. Альпинисты всегда шоколад берут. Он питательный. Он восстанавливает в клетках… этого… как его? Эх, забыл!
— Ну, ничего, Юра, ты вспомнишь, — убеждает его Пинька.
— Конечно, вспомню. Пойдем-ка и мы соберем, что нужно.
Они ушли, а я боюсь, ох боюсь, что Юра, вместо того, чтобы собирать вещи, полезет в книгу, торопясь узнать, что именно восстанавливает в клетках питательный шоколад.
И странное дело — в дом пришло горе, за окнами ночь, надо уходить куда-то в лес, а в доме началась деловитая суета, в которую малыши вносят даже что-то веселое.