Анна Матвеевна тщательно отбирает продукты. Таня, смахивая слезы, делает из наволочек заплечные мешки, а Муся и Катя путаются под ногами и щебечут как ни в чем не бывало:
— А я зубную щетку возьму!
— А я Мишку; я без него спать не могу.
Лиля садится на диван, придвигает к себе поближе свечку и раскрывает альбом, лежащий на столе.
— Ты что, матушка, почему не собираешься?
Лиля пожимает плечами.
— Я не пойду. В лесу сейчас холодно, сыро. Я не привыкла… Ведь за нами обязательно кого-нибудь пришлют. Папа позаботится. Я останусь с Василием Игнатьевичем.
— Ну и дожидайся, принцесса! — зло бросает Гера.
Вот уже все ребята готовы. В пальтишках, в шапках, с мешками за плечами, они испуганно поглядывают на темные окна, на озабоченные лица старших и зябко поеживаются.
Таня проверяет каждого. Помогает, подтягивает лямки.
— Почему ты без чулок? — спрашивает она Пиньку. И тот недоуменно смотрит на свои босые ноги, — вдруг среди лета чулки? Но покорно идет за чулками.
— Зашнуруй ботинки, Юматик! — велит Таня. И Юра зашнуровывает ботинки.
— Ну, я готов! — торопит Леша. — Можно двигать!
За плечами его топорщится клетчатый рюкзак.
— О! Какой у тебя мешок! Можно потрогать? — восхищается Муся.
— Потрогай, пожалуйста, — снисходительно разрешает Леша, — из Львова родитель привез. Пошли, что ли?
Надо идти… Уйти из этого дома, который строили для них сотни заботливых рук. Выйти из дверей, в которые по утрам почтальон вносит письмо от мамы или открытку от сестры; пройти по дорожке, вдоль которой цветут ноготки и бархатцы, мимо колодца, в котором такая вкусная вода; выйти из зеленой калитки…
Постойте, ребята, дайте мне поглядеть на вас, дайте вспомнить свое, пережитое… Вот вы собрались в дорогу и не знаете, что, едва раздались первые залпы, первые выстрелы на нашей земле, как Родина стала думать о вас, о своем будущем. Не пройдет и нескольких недель, как по воле страны сотни тысяч ребят наденут такие же заплечные мешки и тронутся в далекий путь, в безопасные места. Матери за ночь постирают, погладят и наметят белье, смачивая его росинками скупых слез, воспитательницы напишут сотни браслетиков с именами, фамилиями, адресами (а вдруг отстанет или затеряется малыш!). Трамваи пойдут к вокзалам, переполненные притихшими ребятами, и мамы будут молча держать холодные ручонки и горько смотреть на мешки первую тяжесть, которая легла на детские плечики так рано. Длинные поезда подойдут к платформе и загудят тихонечко и медленно, нехотя оторвутся от вокзала. И в городе станет тихо…
Пусть никогда больше не наступит в мире такая тишина!
— Ну, а пока в путь, ребята.
— Василий Игнатьевич, — говорит Анна Матвеевна, — Лиля! Идемте с нами! Что вы тут одни останетесь?
— Не могу, — разводит руками Василий Игнатьевич, — ответственность не позволяет.
А Лиля просто не поднимает головы от альбома, как будто ее очень интересуют эти чужие фотографии.
— Ну, как знаете… Дело ваше. Прощайте!
— Зачем же «прощайте»? До свиданья, Анна Матвеевна.
Василий Игнатьевич осторожно обнимает старушку и троекратно по-русски целует ее в обе щеки.
Ребята толпятся около него, прощаются. И Таня говорит ему вполголоса:
— Василий Игнатьевич… мама… — она проглатывает комок в горле, когда вернется… скажите ей, что я… ее очень люблю. Она меня разыщет.
— Хорошо, Танюша. До свиданья, деточка!
Он крепко обнимает ее.
Вдруг распахивается наружная дверь и ветер врывается в комнату, неся листья из гирлянд, украшавших подъезд. Свеча гаснет.
И сразу же маленькие начинают кричать и плакать.
— Мама… ой, страшно, боюсь!.. — кричат Катя и Муся.
— Что такое? Кто-то вошел, — взволнованно говорит Юматик, — кто-то вошел!
— Спокойно, ребята, — раздается голос Тани; он чуть-чуть дрожит, но звонок, как всегда. — Хорри, у тебя есть спички?
— Конечно, есть.
Хорри зажигает спичку. Она освещает маленькое-маленькое пространство, бледные ребячьи лица. Углы большой комнаты залиты темнотой, но все чувствуют, — у двери кто-то есть… Там кто-то стоит…
И никто не поворачивает туда головы.
Тогда Хорри подходит к столу, зажигает свечку, поднимает ее высоко над головой и решительно идет к двери. Все медленно поворачиваются в его сторону. И видят: у двери стоит Костя-пастушок. Тот самый веселый Костя, который раз приходил к ребятам, учил их вырезать свирели из лещины, щелкать огромным кнутом и бороться с молодыми телятами, изображая из себя матадора.
Но сейчас он был совсем другой… Пыльная рубаха разорвана на левом плече, до самого пояса, ноги покрыты грязью торфяных болот, закопченное лицо все в ссадинах, а глаза безразличным взглядом смотрят на детей.
— Костик! — окликнул его Гера. — Ты что… ты откуда?
И глухим безразличным голосом Костик ответил:
— Из лесу…
— Батюшки мои! — всполошилась Анна Матвеевна. — Что ты в лесу ночью делал? Почему домой не идешь?
И так же ответил Костик:
— Дома нету… Спалили… Фашисты…
— А мы вот в Синьково идем, — растерянно говорит Анна Матвеевна, как будто она не поняла слов Кости.
— Синькова нету… Спалили…
Трудно понять то, что говорит Костя-пастушок. Страшно смотреть в его глаза, на его закопченное лицо. Страшно, что в открытую дверь врывается ветер, что у маленькой Муси на плечах мешок…
Таня берет себя в руки.
— Придется по проселку в Брагино.
— Брагина нет… Спалили…
Мы не думали, что Гера может так закричать:
— Спалили! А мама… а Петька?.. Пустите меня! — И, схватив ружье, он выскочил в дверь.
— Есть еще тропка в Глебово, — сказал Василий Игнатьевич, нарушая тягостное молчание.
— Разбомбили… — говорит Костик совсем тихо.
Анна Матвеевна тяжело садится на стул и сбрасывает свой заплечный мешок.
— Выходит, идти-то некуда?..
— Некуда… — подтверждает Костик.
4. Недобрая ночь
Недобрая ночь идет над «Счастливой Долиной». Недобрая луна озаряет окрестные леса. Старые друзья — колючие ели, кустарник, вековые липы теперь пугают: в них так легко притаиться врагу. И большие окна, в которые вливается пахнущий хвоей, целительный воздух и лунный свет, тоже пугают: ведь не только свет может перешагнуть подоконник.
Всем хочется быть вместе, и Анна Матвеевна, девочки и мальчики ложатся в спальне старших девочек. Кстати, это единственная комната, в которой почему-то есть ставни. И кажется, что эти тонкие доски защищают ребят от того злого, что притаилось за стенами дома.
Мало кто спит в эту ночь.
Сжавшись в комок, лежит измученный Костик. Вздыхает за стенкой в столовой Василий Игнатьевич, не понимает, что произошло, вспоминает далекую молодость, прежние годы и не может сомкнуть глаз.
«Проклятая старость, — горько думает Василий Игнатьевич. — Разве эти руки удержат винтовку? И ноги не годятся для походов. Чем же я могу помочь? Что сделать?»
И ворочается старик с боку на бок, и сон не спешит ему на помощь.
А вокруг дома неслышными шагами ходит Хорри, зорко всматривается в темноту. Не хрустнет ветка под его ногами, не стукнет камень… И никто в доме даже не подозревает, что таежный охотник охраняет их, как испокон веков охраняли свой очаг мужчины, когда вблизи появлялся враг.
Анна Матвеевна лежит с открытыми глазами, и в усталой голове ее проносятся десятки мыслей, горестей, страхов: «Что делается в стране? Где сын, где Коля? Он ведь офицер, может быть, уже воюет… Сын… Где наши войска? А как будем мы с детьми? Жива ли Ольга Павловна? Что с Герой, с его семьей? У Муси на чулке дырка… Надо встать пораньше — сделать завтрак для ребят. Неужели о нас позабыли?.. Спит ли бедная Таня?..»
А Таня, плотно прижавшись щекой к подушке, уже совсем мокрой от слез, старается дышать открытым ртом, чтобы никому не были слышны ее всхлипывания.
Пинька и Юра спят крепким сном усталых, наволновавшихся ребят.
Катя и Муся устроились на одной кровати. Они крепко обнялись, и между ними втиснулся, свернув на сторону плюшевую морду, Мусин любимый медвежонок.
Лиля лежит, как полагается, на правом боку, выпростав руки из-под одеяла, аккуратно причесана на ночь и зубы почищены. А сон не приходит. Лиля не боится. Война не война — папа приедет и увезет ее отсюда, как увез из Белоострова, когда разразилась война с белофиннами. Не одну ее увезет, всех ребят, конечно… Когда это будет?.. Мысли приходят и уходят, а одна уходить не хочет… Но самое трудное надо обязательно додумать до конца… Бабушка…
Она так и уехала, не попрощавшись с бабушкой, а теперь вот пришла разлука. Надолго. Может быть, навсегда…
«Навсегда» — какое трудное слово!
У тебя, верно, тоже есть бабушка… Ее лицо покрыто морщинами, слабые ее ноги неуверенно шаркают по полу… Руки дрожат, и часто чай, который она несет тебе, выплескивается на блюдечко…
Ты с удовольствием целуешь маму… У нее гладкая кожа, веселые глаза; от нее приятно пахнет свежей водой и солнцем. Бабушку ты не целуешь… А как хочется бабушке, чтобы ты подошел к ней тоже, мой дорогой читатель, поцеловал, рассказал, что делается в школе, в пионеротряде, во всем том огромном мире, который плотно отделен от нее толщей каменных стен, — ведь она уже не выходит из дому, и ты единственная ниточка, которая может связать ее с кипучей жизнью родной страны. А ты увлеченно рассказываешь обо всем отцу, маме, соседке, а на ее вопросы отвечаешь отмахиваясь: «Так… ничего…» Дескать, какое тебе дело?
Есть дело, есть дело, мой дорогой читатель! Она живет обрывками твоих рассказов, услышанных из-за дверей. Она переживает, тревожится, радуется за тебя…
Сколько забот вкладывает она в твою жизнь! Заштопанные чулки, пришитая пуговица, свежее печенье… А кто это сделал? Бабушка.
Так идут годы. Бабушка стареет, твои интересы все больше уходят от порога дома в широкий, манящий мир, и все меньше его дыхания ты приносишь в тесную комнатку.
Ты совсем не замечаешь тех забот и ласки, которые изливаются на тебя, а от мелочей ты раздражаешься. Не так ступила! Уронила книгу! Разбила чашку! Три раза задала один и тот же вопрос… Ты уезжаешь, не простившись с ней, хотя успел погладить даже кота Ваську, и не оглядываешься на окн