Глафира Семеновна сидела у окна купе и любовалась видами. Вскоре маленькие каменные домики стали сменяться более крупными домами. Появились вывески на домах, мелькнула железная решетка какого-то сада, стали появляться высокие фабричные трубы, курящиеся легким дымком, и вдруг Глафира Семеновна воскликнула:
– Батюшки! Эйфелева башня вдали! Я ее сейчас по картине узнала. Николай Иваныч! Радуйся, мы подъезжаем к Парижу.
– Да что ты! – подскочил к окну Николай Иванович.
– Вон, вон… Видишь? – указала Глафира Семеновна.
– Да, да… Эйфелева башня… Она и есть… «Кончен, кончен дальний путь. Вижу край родимый»[171], – запел он.
Стали попадаться по дороге уже улицы. Дома все вырастали и вырастали. Виднелась церковь с готическим куполом. Движение на улицах все оживлялось. Поезд умерял ход, скрежетали тормоза. Еще несколько минут, и вагоны остановились около платформы, на которой суетились блузники в кепи и с бляхами на груди.
– Приехали… В Париж приехали!.. – радостно произнесла Глафира Семеновна, когда кондуктор отворил перед ними дверь купе.
В дверь рванулся блузник[172], предлагая свои услуги.
– Вуй, вуй… Прене мон саквояж, – сказала Глафира Семеновна. – Э шерше коше пур партир а готель[173]. Николай Иваныч! Бери подушки. Что ты стоишь истуканом?
– Une voiture, madame?[174] – спросил блузник.
– Да, да… Вуатюр… И анкор наш багаж… – совала она ему квитанцию.
– Oui, oui, madame.
Багаж был взят, и блузник потащил его на спине на подъезд вокзала. Супруги следовали сзади. Вот и улица с суетящейся на ней публикой. Николай Иванович поражал всех своей громадной охапкой подушек. Какой-то уличный мальчишка, продававший с рук билеты для входа на выставку, даже крикнул:
– Voyons, cе sont les Russes![175]
Французский городовой в синей пелеринке[176], кепи, с закрученными усами и с клинистой бородкой махнул по направлению к стоящим в шеренгу извозчикам. От шеренги отделилась маленькая карета с сидящим на козлах краснорожим, гладкобритым, жирным извозчиком в белой лакированной шляпе-цилиндре и подъехала к супругам. Багаж уложен на крышу каретки, блузнику вручена целая стопка французских пятаков, как называл Николай Иванович медные десятисантимные[177] монеты, и супруги сели в каретку, заслонившись подушками. Извозчик обернулся и спросил, куда ехать.
– Готель какой-нибудь. Дан готель…[178] – сказала Глафира Семеновна.
– Quel hôtel, madame?[179]
– Ах ты, боже мой! Да я не знаю – кель. Же не се па[180]. Николай Иваныч, кель?
– Да почем же я-то знаю!
– Все равно, коше[181]. Се тегаль, кель. Ен готель, нам нужно шамбр… шамбр и де ли…[182]
– Je comprends, madame. Mais quel quartier désirez-vous?[183]
– Глаша! Что он говорит?
– Решительно не понимаю. Ен шамбр дан готель. Ну вояжер, ну де Рюсси…
Стоящий тут же городовой сказал что-то извозчику. Тот покачал головой и поехал легкой трусцой, помахивая бичом не на лошадь, а на подскакивающих к окнам кареты мальчишек-блузников с какими-то объявлениями, с букетами цветов. Минут через десять он остановился около подъезда и крикнул:
– Voyons!..[184]
Выскочил лакей с капулем на лбу, в черной куртке и переднике чуть не до земли.
– Une chambre pour les voyageurs![185] – сказал извозчик лакею.
Тот отрицательно покачал головой и отвечал, что все занято.
– Ен шамбр авек де ли… – сказала Глафира Семеновна лакею.
– Point, madame…[186] – развел тот руками.
Извозчик потащился далее. Во второй гостинице тот же ответ, в третьей то же самое, в четвертой даже и не разговаривали. Выглянувший на подъезд портье прямо махнул рукой, увидав подъехавшую с багажом на крышке карету. Супруги уже странствовали более получаса.
– Нигде нет комнаты! Что нам делать? – спросил жену Николай Иванович.
– Нужно искать. Нельзя же нам жить в карете.
Извозчик обернулся на козлах, заглянул в переднее стекло кареты и что-то бормотал.
– Алле, алле… – махала ему Глафира Семеновна. – Ен шамбр… Ну не пувон сан шамбр… Надо шерше анкор отель[187].
В пятой гостинице опять то же самое. Портье выглянул и молча махнул рукой.
– Что за незадача! – воскликнул Николай Иванович. – Глаша! Ведь просто хоть караул кричи. Ну Париж! Попробую-ка я на чай дать, авось и комната найдется. Мусье! Мусье! – махнул он торчащей в стекле двери фигуре портье и показал полуфранковую монету. Тот отворил дверь.
– Вот на чай… Прене… – протянул Николай Иванович портье монету.
– Се пур буар… – поправила мужа Глафира Семеновна. – Прене и доне ну зен шамбр.
– Nous n’avons point, madame… – отвечал портье, но деньги все-таки взял.
– Же компран, же компран. А где есть шамбр? У шерше?[188]
Портье стал говорить что-то извозчику и показывал руками. Снова поехали.
– Великое дело давание на чай! – воскликнул Николай Иванович. – Оно развязывает языки… И помяни мое слово – сейчас комната найдется.
Извозчик сделал нисколько поворотов из одной улицы в другую, въехали в какой-то мрачный переулок с грязненькими лавочками в громадных серых шестиэтажных домах, упирающихся крышами в небо, и остановились около неказистого подъезда. Извозчик слез с козел, направился в подъезд и вышел оттуда с худенькой старушкой в белом чепце.
– Ен шамбр авек де ли… – обратилась к ней Глафира Семеновна.
– Ah, oui, madame… Ayez la bonte de voir seulement[189], – отвечала старушка и отворила дверцу кареты.
– Есть комната! – воскликнул Николай Иванович. – Ну что я говорил!
Супруги вышли из кареты и направились в подъезд.
В подъезде на площадке висели карты с расклеенными афишами цирка, театров, «Petit Journal»[190]. Пахло чем-то жареным. Налево от площадки была видна маленькая комната. Там за конторкой стоял старик в сером потертом пиджаке, с серой щетиной на голове, в серебряных круглых очках и в вышитых гарусом[191] туфлях. Старушка в белом чепце предложила супругам подняться по деревянной, узкой, чуть не винтовой лестнице.
– Кель этаж? – спросила ее Глафира Семеновна.
– Troisiеme, madame, – отвечала старушка и бойко пошла вперед.
– В третьем этаже? – переспросил Николай Иванович жену.
– В третьем. Что ж, это не очень высоко.
– Раз этаж, два этаж, три этаж, четыре этаж, – считал Николай Иванович и воскликнул: – Позвольте, мадам! Да уж это в четвертом. Зачем же говорить, что в третьем! Глаша, скажи ей… Куда же она нас ведет?
– By заве ди – труазьем…[192] – начала Глафира Семеновна, еле переводя дух. – А ведь это…
– Oui, oui, madame, le troisième… Encore un peu plus haut[193].
– Еще выше? Фу-ты пропасть! Да она нас на каланчу ведет. Ведь это уж пятый!.. Глаша…
– Сянк, мадам, сянк…[194] – старалась пояснить старушке Глафира Семеновна.
– Mais, non, madame, c’est le troisième…[195] – стояла на своем старуха и ввела в коридор.
– Фу черт! Да неужто мы этажей считать не умеем?! Пятый… Скажи ей, Глаша, что пятый.
– Да ведь что ж говорить-то? Уверяет, что третий.
Старушка распахнула дверь из коридора в комнату и сказала:
– Voilà, monsieur…[196]
Николай Иванович заглянул и воскликнул:
– Да ведь это клетушка! Тут и одному-то не поместиться. И наконец, всего одна кровать! Нам нужно две кровати.
– Де ли… де… – пояснила старушке Глафира Семеновна.
– Oui, madame… Je vous mettrai…[197]
– Говорит, что поставит вторую кровать.
Супруги обозревали комнату. Старая, старинного фасона, красного дерева кровать под драпировкой, какой-то диванчик, три стула, круглый стол и шкаф с зеркалом – вот все убранство комнаты. Два больших окна были наполовину загорожены чугунной решеткой, и в них виднелись на противоположной стороне узенькой улицы другие такие же окна, на решетке одного из которых висело для просушки детское одеяло, а у другого окна стояла растрепанная женщина и отряхала, ударяя о перила решетки, подол какого-то платья, держа корсаж платья у себя на плече.
– Ну Париж… – сказал Николай Иванович – Не стоило в Париж ехать, чтобы в таком хлеву помещаться.
– А все-таки нужно взять эту комнату, потому надо же где-нибудь поместиться. Не ездить же нам по городу до ночи. И так уж часа два мотались, Бог знает сколько гостиниц объездили, – отвечала Глафира Семеновна и, обратясь к старухе, спросила о цене: – Э ле при? Комбьян?
– Dix francs, madame…[198]