– Да что ты! Выдумаешь тоже…
– Отчего же они паспорт не взяли в прописку? Паспорт в гостиницах прежде всего. Нет, я внизу во что бы ни стало всучу его хозяйке. Паспорт прописан, так всякому спокойнее. Ты сейчас и в полицию жаловаться можешь, и всякая штука…
Глафира Семеновна между тем напилась уже кофею и переодевалась.
– Ты смотри, Глаша, все самое лучшее на себя надевай, – говорил Николай Иванович жене. – Здесь, брат, Париж, здесь первые модницы, первые франтихи, отсюда моды-то к нам идут, так уж надо не ударить в грязь лицом. А то что за радость, за кухарку какую-нибудь примут! Паспорта нашего не взяли, стало быть, не знают, что мы купцы. Да здесь, я думаю, и кухарки-то по последней моде одеты ходят.
– Да ведь мы на выставку сейчас пойдем… Вот ежели бы в театр… – пробовала возразить Глафира Семеновна.
– Так на выставке-то, по всем вероятиям, все как разряжены! Ведь выставка, а не что другое. Нет, уж ты новое шелковое платье надень, бархатное пальто, визитную шляпку, и бриллиантовую брошку, и бриллиантовые браслетки.
– Зачем же это?
– Надевай, тебе говорят, а то за кухарку примут. В модный город, откуда всякие наряды идут, приехали, да вдруг в тряпки одеться! Все лучшее надень. А главное, бриллианты. Да и спокойнее оно будет, ежели бриллианты-то на себе. А то вон видишь, паспорта даже в прописку не взяли, так как тут бриллианты-то в номере оставлять! У тебя бриллиантов с собой больше чем на четыре тысячи.
– Вот разве только из-за этого…
– Надевай, надевай… Я дело говорю.
Через четверть часа Глафира Семеновна оделась.
– Ну, вот так хорошо. Теперь никто не скажет, что кухарка, – сказал Николай Иванович. – Вот и я бриллиантовый перстень на палец надену. Совсем готова?
– Совсем. На выставку поедем?
– Конечно же, прямо на выставку. Как выставка-то по-французски? Как извозчика-то нанимать?
– Алекспозицион[216].
– Алекспозицион, алекспозицион… Ну тронемся…
Николай Иванович и Глафира Семеновна сошли с лестницы. Внизу Николай Иванович опять всячески старался всучить свой паспорт в прописку, обращаясь уже на этот раз к хозяину и хозяйке гостиницы, но те также наотрез отказались взять: «Се n’est pas nécessaire, monsieur»[217].
– Нет, уж ты что ни говори, а тут какая-нибудь штука да есть, что они паспорта от нас не берут! – сказал Николай Иванович жене, выходя из подъезда на улицу, и прибавил: – Нужно держать ухо востро.
– Батюшки! Да тут и извозчиков нет. Вот в какую улицу мы заехали, – сказал Николай Иванович жене, когда они вышли из подъезда гостиницы. – Как теперь на выставку-то попасть?
– Язык до Киева доведет, – отвечала храбро Глафира Семеновна.
– Ты по-французски-то тоже одни комнатные слова знаешь или и другие?
– По-французски я и другие слова знаю.
– Да знаешь ли уличные-то слова? Вот мы теперь на улице, так ведь уличные слова понадобятся.
– Еще бы не знать! По-французски нас настоящая француженка учила.
Николай Иванович остановился и сказал:
– Послушай Глаша, может быть, мы на выставку-то вовсе не в ту сторону идем. Мы вышли направо из подъезда, а может быть, надо налево.
– Да ведь мы только до извозчика идем, а уж тот довезет.
– Все-таки лучше спросить. Вон над лавкой красная железная перчатка висит, и у дверей, должно быть, хозяин-перчаточник с трубкой в зубах стоит – его и спроси.
Напротив через узенькую улицу, около дверей в невзрачную перчаточную лавку, стоял в одной жилетке, в гарусных туфлях и в синей ермолке[218] с кисточкой пожилой человек с усами и бакенбардами и курил трубку. Супруги перешли улицу и подошли к нему.
– Пардон, монсье… – обратилась к нему Глафира Семеновна. – Алекспозицион – а друа у а гош?[219]
Француз очень любезно стал объяснять дорогу, сопровождая свои объяснения жестами. Оказалось, что супруги не в ту сторону шли, и пришлось обернуться назад. Вышли на перекресток улиц и опять остановились.
– Кажется, что перчаточник сказал, что направо, – пробормотала Глафира Семеновна.
– Бог его ведает. Я ничего не понял. Стрекотал, как сорока, – отвечали муж. – Спроси.
На углу была посудная лавка. В окнах виднелись стеклянные стаканы, рюмки. На стуле около лавки сидела старуха в красном шерстяном чепце и вязала чулок. Опять расспросы. Старуха показала налево и прибавила:
– C’est bien loin d’ici, madame. Il faut prendre l’omnibus…[220]
Взяли налево, прошли улицу и очутились опять на перекрестке другой улицы. Эта улица была уже многолюдная; сновало множество народа, ехали экипажи, ломовые телеги, запряженные парой, тащились громадные омнибусы, переполненные пестрой публикой, хлопали, как хлопушки, бичи кучеров. Магазины уже блистали большими зеркальными стеклами.
– Rue La Fayette… – прочла надпись на углу Глафира Семеновна и прибавила: – Эта улица зовется рю Лафайет. Я помню, что я что-то читала в одном романе про рю Лафайет. Эта улица мне знакома. Однако надо же взять извозчика. Вон порожний извозчик в белой шляпе и красном жилете едет. Николай Иваныч, крикни его! Мне неловко кричать. Я дама.
– Извозчик! – закричал Николай Иванович.
– Да что ж ты по-русски-то. Надо по-французски.
– Тьфу ты пропасть! Совсем забыл, что здесь по-русски не понимают. Как извозчик-то по-французски?
– Коше.
– Да так ли? Кажется, это ругательное слово? Кажется, коше – свинья.
– Свинья – кошон, а извозчик – коше.
– Вот язык-то… Коше – извозчик, кошон – свинья!.. Долго ли тут перепутаться!
– Да кричи же, Николай Иваныч!
– Эй, коше! Мусье коше!
– Ну вот, пока ты собирался, его уже взяли. Вон какой-то мужчина садится в коляску. Так здесь нельзя… И что это у тебя за рассуждения! Еще едет, еще едет извозчик. Кричи.
– Коше! – крикнул опять Николай Иванович и махнул ему зонтиком, но извозчик сам махнул ему бичом и отвернулся. – Не едет. Должно быть, занят.
Опять перекресток.
– Рю Лаффит… – прочитала Глафира Семеновна и прибавила: – Рю Лаффит мне по роману знакома. Рю Лаффит я отлично помню. Батюшки! Да ведь в рю Лаффит Анжелика приходила на свидание к Гастону, и здесь Гастон ранил Жерома кинжалом[221], – воскликнула она.
– Какая Анжелика? Какой такой Гастон? – спросил Николай Иванович.
– Ты не знаешь… Это в романе… Но я-то очень хорошо помню. Так, так… Еще угольщик Жак Видаль устроил ему после этого засаду на лестнице. Ну вот извозчик! Кричи! Кричи!
– Коше! Коше!..
Извозчик, которого кричали, отрицательно покачал головой и поехал далее.
– Что за черт! Не везут! Ведь эдак, пожалуй, пехтурой придется идти, – сказал Николай Иванович.
– Пешком невозможно. Давеча француженка сказала, что выставка очень далеко, – отвечала Глафира Семеновна. – Вот еще извозчик на углу стоит. Коше! – обратилась она к нему сама. – Алекспозицион?
Извозчик сделал пригласительный жест, указывая на коляску.
– Не садись так, не садись без ряды[222]… – остановил Николай Иванович жену, влезавшую уже было в экипаж. – Надо поторговаться. А то опять черт знает сколько сдерут. Коше! Комбиен алекспозицион?[223] – спросил он.
Извозчик улыбнулся, полез в жилетный карман, вынул оттуда печатный лист и протянул его Николаю Ивановичу, прибавив, кивая на экипаж:
– Prenez place seulement[224].
– Что ты мне бумагу-то суешь! Ты мне скажи: комбьен алекспозицион?
– Vous verrez là, monsieur, c’est écrit[225].
– Глаша! Что он говорит?
– Он говорит, что на листе написано, сколько стоит до выставки. Садись же… Должно быть, в листке такса.
– Не желаю я так садиться. Отчего ж когда извозчик вез нас в гостиницу, то не совал никакой таксы? Алекспозицион – ен франк. Четвертак…
– Oh, non, monsieur, – отрицательно покачал головой извозчик и отвернулся.
– Да садись же, Николай Иваныч, а то без извозчика останемся, – протестовала Глафира Семеновна и вскочила в экипаж.
– Глаша! Нельзя же не торговавшись. Сдерут.
– Садись, садись.
Николай Иванович, все еще ворча, поместился тоже в экипаже. Извозчик не ехал. Он обернулся к ним и сказал:
– Un franc et cinquante centimes et encore pour boire…
– Алле, алле… – махнула ему Глафира Семеновна. – Франк и пятьдесят сантимов просит и чтоб ему на чай дать, – объяснила она мужу. – Алле, алле, коше… Алекспозицион.
– Quelle porte, madame?[226] – спрашивал извозчик, все еще не трогаясь.
– Вот уж теперь решительно ничего не понимаю. Алле, алле! Алекспозицион. Пур буар – вуй… Алле[227].
Извозчик улыбнулся, слегка тронул лошадь бичом, и экипаж поплелся.
Через пять минут извозчик обернулся к сидевшим в экипаже супругам и сказал:
– Vous êtes etrangers, monsieur? N’est ce pas?[228]
– Глаша! Что он говорит? – отнесся к супруге Николай Иванович.
– Да кто ж его знает! Не понимаю.
– Да ведь это же уличные слова, а про уличные слова ты хвасталась, что знаешь отлично.
– Уличных слов много. Да наконец, может быть, это и не уличные.
– Etes-vous russe, monsieur, anglais, espagnol?[229]
– Рюсс, рюсс, – отвечала Глафира Семеновна и перевела мужу: – Спрашивает, русские мы или англичане.