– Qu’est-ce que vous désirez, madame?[352] – переспросила кассирша.
– Шез… To есть не шез, а такие с ручками… Де шез, авек ле мян. Компрене ву?
– C’est-à-dire, vous voulez des stalles?[353]
– Ах нон. Же се де сталь. Сталь не то. Сталь – это места за креслами! А де шез.
– Peut-être, deux fauteuils, madame?[354]
– Фотель, фотель… Вуй… Все комнатные слова я знаю, а тут как нарочно перезабыла.
– Les fauteuils d’orchestre, madame, ou les fauteuils de balcon?[355]
– Нет, нет… Зачем балкон! Внизу… Ань ба…
– Ah, oui, madame, – и кассирша выдала две контрамарки.
Запасшись билетами, супруги поехали обедать. Извозчик привез их к какому-то зданию и сказал по-французски:
– Вот здесь хорошие обеды. Вы останетесь довольны. Это пассаж. Войдите, и вы увидите ресторан.
Супруги вошли в ресторан. Ресторан был блестящий и буквально залит газом, но рекомендованный обед не понравился супругам, хотя он и состоял из восьми перемен. Суп был жидок; вместо рыбы подали креветки с соусом провансаль, которых Глафира Семеновна и не ела; мяса, поданного на гренке, был дан такой миниатюрный кусочек, что Николай Иванович в один раз запихал его в рот. Далее следовали донышки артишоков, какой-то неизвестно из чего приготовленный белый соус, половина крылышка пулярдки с салатом, пудинг с сабайоном[356], дыня и кофе. В обед был введен также пунш глясе. Взяли за все это по 6 франков с персоны, кроме вина.
– Где же хваленая парижская еда-то? – спрашивал Николай Иванович после обеда, допивая остатки красного вина. – Взяли за обед по шести французских четвертаков, что, ежели перевести на наши деньги, составляет по курсу два рубля сорок копеек, а ей-ей, я ни сыт, ни голоден. А у нас в Петербурге за два рубля у Донона[357] так накормят, что до отвалу. А здесь я, ей-ей, ни сыт, ни голоден. Ты знаешь, после обеда я всегда привык всхрапнуть, а после этого обеда мне даже спать не хочется. Эх, с каким бы удовольствием я теперь поел бы хороших свежих щей из грудинки, поросенка со сметаной и хреном, хороший бы кусок гуся с яблоками съел. А здесь ничего этого нет, – роптал он. – Мало едят французы, мало. Ведь вон сидит француз… Он сыт, по лицу вижу, что сыт. Сидит и в зубах ковыряет. Хлеба они с этими обедами уписывают много, что ли?! Помилуйте, подают суп – и даже без пирожков. Где же это видано! Да у нас-то в русском трактире притащит тебе половой расстегай, например, к ухе, так ты не знаешь, с которого конца его начать – до того он велик. Донышко артишоков подали сегодня и десяток зеленых горошин. Ну что мне это донышко артишоков! У нас пяток таких донышек на гарнир к мясу идут, а здесь за отдельное блюдо считается. К мясу три вырезанные из картофеля и зажаренные спички подали – вот и весь гарнир. А у нас-то: и картофель к говядине, и грибы, и цветная капуста, и бобы, и шпинат, ешь не хочу. Спросить разве сейчас себе целую пулярдку? Ей-ей, я есть хочу.
– Да полно тебе! После театра поешь, – отвечала Глафира Семеновна. – Для твоей толщины впроголодь даже лучше быть. Расплачивайся скорей за обед, да поедем домой. Мне нужно переодеться для театра. Ведь уж наверное у них в Париже хоть в театре-то бывает нарядная публика.
– Попробуем завтра еще в какой-нибудь ресторан сходить. Неужто у них нет ресторанов, где хоть дорого дерут, да до отвалу кормят! Ну возьми восемь франков за обед, десять, да дай поесть в волю! – сказал Николай Иванович и крикнул: – Гарсон! Комбьян?
Заплатив по счету, он поднялся с места и, глядя на слугу, проговорил, отрицательно потрясая головой:
– Не бьян ваш дине. Мало всего… Пе… Тре пе… Рюсс любит манже боку…[358] Компрене? Глаша, переведи ему.
– Да ну его! Пойдем… – отвечала Глафира Семеновна и направилась к двери ресторана.
По афишке представление в театре «Эден»[359] было назначено в восемь часов. Супруги подъехали к театру без четверти восемь, но подъезд театра был еще даже и не освещен, хотя около подъезда уже толпилась публика и разгуливал городовой, попыхивая тоненькой папироской «Caporal». Николай Иванович толкнулся в двери – двери были заперты.
– Кескесе?[360] Уж не отменили ли представление, – обратился он к жене.
– Да почем же я знаю! – отвечала Глафира Семеновна.
– Так спроси у городового.
– Как я спрошу, если я по-французски театральных слов не знаю. Впрочем, около театра толпится публика, – стало быть, не отменили.
– А может быть, она и зря толпится. Ведь вот мы толпимся, ничего не зная.
Входных дверей было три. Николай Иванович подошел к другой двери, попробовал ее отворить и стал стучать кулаком. Из-за дверей послышался мужской голос.
– Qu’est-ce que vous faites là? Ne faites pas de bêtises.
– Fermé, monsieur, fermé…[361] – послышалось co всех сторон.
– Знаю, что фермэ, да пуркуа фермэ?
– On ouvre toujours à huit heures et quart. Il faut attendre…[362] – отвечал городовой.
– В восемь с четвертью отворяют, – перевела Глафира Семеновна.
– Как в восемь с четвертью?! На афише сказано, что представление в восемь часов, а отворяют в восемь с четвертью! Мудрено что-то.
– Городовой говорит. Я с его слов тебе отвечаю. Но странное дело, что у подъезда жандармов нет и всего только один городовой стоит.
Пришлось дожидаться на улице, что было очень неприятно, так как пошел дождь, а Глафира Семеновна была в нарядном шелковом платье, в светлых перчатках, в хорошей ажурной шляпке с цветами. Николай Иванович раскрыл над ней зонтик и бранился.
– Вот безобразие-то! Приехали за четверть часа до представления, а еще и в театр не пускают, – говорил он и прибавил: – Да нет ли тут какого-нибудь другого подъезда? Может быть, это подъезд для галереи, для дешевых мест? Глаша, ты бы спросила у городового.
– Пе тетр иль я эн отр порт?[363] – обратилась Глафира Семеновна к городовому, но получила отрицательный ответ и передала об этом мужу.
– Странно, что даже на извозчиках никто не подъезжает, – продолжал удивляться Николай Иванович.
Публика, являющаяся пешком и под зонтиками, все прибывала и прибывала. Мужчины являлись с засученными снизу у щиколоток ног брюками. Те, которые явились к театру до дождя, принялись также засучивать брюки. Все старались стать под небольшой навес подъезда, а потому теснота усиливалась.
– Береги бриллиантовую брошку, Глаша, а то как бы не слизнули, – заметил жене Николай Иванович.
Стоящий около него пожилой человек в черной поярковой шляпе и с маленькими бакенбардами петербургских чиновников улыбнулся на эти слова и проговорил по-русски:
– Посоветуйте также вашей супруге и карманы беречь. Здесь, в Париже, множество карманников.
– Батюшки! Вы русский? – радостно воскликнул Николай Иванович. – Очень приятно, очень приятно. Глаша, русский… Представьте, у меня даже сердце чуяло, что вы русский.
– Может быть, потому, что курю русскую папиросу фабрики Богданова[364] с изображением орла на мундштуке? – спросил бакенбардист, показывая папиросу.
– Да нет же, нет… Я не только что орла, я даже и папиросы-то у вас не заметил. Просто лицо ваше мне почему-то показалось русским. Знаете… эдакий облик… Позвольте отрекомендоваться. Николай Иванов Иванов, петербургский купец, а это жена моя. Господи, как приятно с русским человеком за границей встретиться!
И Николай Иванович, схватив бакенбардиста за руку, радостно потряс ее. Тот, в свою очередь, отрекомендовался.
– Коллежский советник[365] Сергей Степанович Передрягин, – произнес он.
– Вот-вот… Лицо-то мне ваше именно и показалось коллежским. Знаете, такой вид основательный и солидный. Ведь здесь французы – что! Мелочь, народ без всякой солидности. А уж порядки у них, так это черт знает что такое! Вот хоть бы то, что в восемь часов назначено представление в театре, а еще театр не отворен и даже подъезд не освещен, хотя теперь уже без пяти минут восемь.
– Да, да!.. Это у них везде так. Такой обычай, что отворяют только перед самым началом представления. Газ берегут, – отвечал бакенбардист.
– Да ведь уж теперь перед самым представлением и есть! Скоро восемь.
– Объявляют в восемь, а начинают около половины девятого.
– Как! Еще полчаса ждать? Да ведь у меня жена вся промокнет. Она вон во все лучшее вырядилась.
– Напрасно. Здесь в театрах не щеголяют нарядами. Чем проще, тем лучше.
– Так где же щеголяют-то?
– Да как вам сказать… Ну на скачках… Пожалуй, и в театре, но только в театре Большой Оперы.
В это время блеснул яркий свет и осветились электрические фонари у подъезда.
– Ну, слава Богу… – проговорил Николай Иванович. – Пожалуй, скоро и в театр впустят.
– Да, теперь минут через десять впустят. Здесь нужно приезжать непременно к самому началу, даже еще несколько минут опоздать против назначенного часа – вот тогда будет в самый раз. Я уж это испытал. Но сегодня обедал в ресторане на выставке, решил в театр прогуляться пешком, времени не рассчитал – и вот пришлось дожидаться, – рассказывал бакенбардист.
Наконец двери отворились, и публика хлынула в подъезд.
– Вы где сидите? – спрашивал Николай Иванович бакенбардиста.