Часу в двенадцатом ночи Глафира Семеновна спросила мужа:
– А неужели мы так-таки нигде и не поужинаем? Я начинаю хотеть есть.
– Ничего не знаю, матушка, ничего не знаю. Спроси об этом своего француза, – отвечал он раздраженно.
– Уж и своего! – обиделась Глафира Семеновна. – Почему же он мой?
– Да конечно же твой. Ты его привадила. А мне даже противно смотреть, как ты с ним миндальничаешь. Приказчишка какой-то французский, а ты перед ним так и строишь разные улыбки.
– Что ж, мне язык ему показывать, что ли! Должна же я его поблагодарить за его любезность.
– Всего нужно в меру, в меру, – наставительно произнес Николай Иванович.
– А вот не хочу в меру. Нарочно же, назло вам буду с ним любезничать. Даже сейчас спрошу его, можно ли будет где-нибудь поужинать. Дит муа, монсье… By не саве па, сюр кель статион он пе супе ожурдюи?[520] – обратилась она к французу.
– А, мадам, это очень трудно. Поезд бежит, почти нигде не останавливаясь, но я попробую… Я попробую, не может ли достать для вас кондуктор чего-нибудь холодного в станционном буфете, где мы хоть остановимся на три минуты. Сыру, холодного мяса и вина.
– Мерси, монсье, мерси, – поблагодарила она француза и тотчас же передала его слова мужу.
– Пусть уж для тебя ужин достает, а для меня не надо. Я сыт.
– Еще бы тебе не быть сыту со вчерашнего перепоя. Тут у кого хочешь раньше как дня через три настоящий аппетит не явится.
– Ну нечего тут попрекать. Молчи.
– Не стану я молчать.
– Ну так обнимайся с приказчичишкой, а меня оставь в покое.
– Дурак! Ревнивый дурак!
– От дуры слышу.
Между супругами начиналась размолвка. Француз коммивояжер удивленно глядел на них во все глаза. Он по тону разговора понял, в чем дело, и, справившись предварительно у Глафиры Семеновны, понимает ли ее муж по-французски, начал говорить:
– Ох уж эти мужья! Мужья ужасные люди! Ваш супруг, кажется, сердится, что я, предложив вам товар, ввел его в издержки. О, о, мужья не ценят своих жен! Настоящая любовь только до брака. Это проповедуется во всех романах. Как только женщина делается женой, муж перестает ее любить и становится подчас невыносим. Правду я говорю?
Все это было, разумеется, сказано по-французски, но Глафира Семеновна поняла приблизительно смысл сказанного и отвечала:
– Вуй, монсье.
В речи француза Николай Иванович услыхал несколько раз повторенное слово «l’amour». Он знал, что «l’amour» значит «любовь», вспыхнул и заговорил:
– Туда же еще, мерзавец, смеет о любви говорить с замужней женщиной! Лямур, лямур… Скажи ему, чтоб он свою лямур бросил, а то я его заставлю замолчать по-свойски!
Глафира Семеновна тоже вспыхнула.
– Ты, кажется, прямо лезешь на скандал, – сказала она. – Не понимаешь языка и хочешь срамиться. Про любовь он говорил совсем в другом смысле.
– В каком бы там смысле ни было, но какому-нибудь французскому скоту я про любовь с моей женой говорить не позволю, так ты и знай.
– Он говорил про любовь мужа к жене.
– Не смеет он говорить про это при мне! – возвысил голос Николай Иванович.
– Да чего ты кричишь-то! Чего ты скандалишь!
– Хочу кричать, хочу скандалить. Садись со мной рядом и сиди тут. Не желаю я, чтобы ты с ним разговаривала. Пересаживайся. Сиди и молчи.
Николай Иванович выдернул из-за спины жены ее подушку и переложил ее на свой диван. Глафира Семеновна слезливо заморгала глазами, но все-таки пересела к мужу.
Француз понял, что между супругами происходит ссора, и умолк, но, когда поезд остановился на какой-то станции, он, помня, что обещал добыть чего-нибудь поесть для русской дамы, быстро выскочил из вагона и через минуту, снова вскочив в вагон, сказал Глафире Семеновне:
– Tout de suite, madame, on vous apportera quelque chose manger et е boire[521].
Поезд тронулся, и на ходу его в окне вагона появилось кепи кондуктора. Он опустил стекло и протянул в открытое окно сначала завернутые в бумагу сандвичи, а затем бутылку вина и стакан.
– S’il vous plaît[522], madame, – сказал коммивояжер с легким поклоном, указывая на кондуктора.
– Не надо! Ничего не надо! – сердито замахал было руками Николай Иванович, но Глафира Семеновна перебила его:
– Как не надо? Вы, кажется, хотите меня морить голодом? Я есть хочу. – И она, взяв от кондуктора бутылку и закуски, спросила: – Комбьян?
– Trois francs[523], madame, – дал тот ответ.
– Пренэ катр франк. Се пур буар[524].
Слезы так и душили ее. Нужно было поблагодарить коммивояжера за его хлопоты. Она собралась с духом и, не выставляя лица своего, проговорила:
– Мерси, монсье.
Николай Иванович хмурился и молчал, но наконец произнес, обратясь к жене:
– Ешь же, коли просила.
Ответа не последовало. Уткнувшись в подушку, Глафира Семеновна плакала.
– Ну ты не будешь есть, так я вина выпью, – сказал Николай Иванович и, налив себе из бутылки в стакан вина, проглотил его залпом.
Только полчаса спустя, наплакавшись в волю, Глафира Семеновна утерла украдкой слезы и, отвернувшись от мужа, принялась есть сандвичи.
Коммивояжер уже спал или притворился спящим.
После ночной трапезы супруги уже не ссорились вслух, а только дулись друг на друга. Николай Иванович, почти один выпив бутылку вина, хоть и проповедовал раньше, что ему и Глафире Семеновне нужно быть настороже против мошенников, а потому спать попеременно, стал клевать носом и заснул первым. Глафира Семеновна еще бодрствовала, смотрела, как мелькали в темном окне одинокие огоньки, но и она, аппетитно позевав, вскоре заснула крепким сном под равномерный стук колес.
Когда Глафира Семеновна проснулась, поезд стоял на какой-то станции. Только еще рассветало. Коммивояжер и толстенький француз были уже проснувшись. Толстый француз зевал и, сняв с себя туфли, переобувался в полусапожки. Коммивояжер, стоя во весь рост, делал свой туалет. Он смотрелся в маленькое складное зеркальце и причесывался, закручивая усики.
– Последняя станция перед Женевой. Через пятнадцать минут будем на месте, – сказал он Глафире Семеновне, любезно поклонившись, и осведомился, хорошо ли она отдохнула.
Глафира Семеновна, пробормотав «мерси», стала будить мужа. Тот открыл глаза и бессмысленно смотрел на жену.
– Надо будет связать наши вещи. Сейчас приедем, – сказала она.
– Куда?
– Да в Женеву.
Николай Иванович покосился на причесывавшегося коммивояжера, поморщился и спросил жену:
– И этот болван в Женеву едет?
– Да почем же я-то знаю? Я его не спрашивала.
– В Женеву, это видно. Знаешь что, Глафира Семеновна: мне что-то не хочется останавливаться в Женеве. Ну ее к черту! Поедем дальше.
– Как к черту? Да ведь в Женеве-то Швейцария, мы здесь эти самые Альпийские горы увидим, те швейцарские виды посмотрим в натуре, которые у нас в гостиной на картинах.
– Что нам горы! Что нам виды! Плевать на них. Горы-то и виды мы и проезжая по железной дороге увидим! Конечно же плевать, – говорил Николай Иванович, а сам все косился на коммивояжера.
– Ну это тебе плевать, а я плевать не желаю. Нет, нет, я хочу видеть Женеву и Альпы, я про Женеву очень много читала, еще недавно читала. Здесь маркиз де Фурма провел свой медовый месяц с Леонией. Они ездили по озеру при свете луны.
– Опять из романа? Ах, черт их возьми.
– Ну уж ты там чертыхайся или не чертыхайся, а в Женеве мы хоть на один день остановимся. Ты это должен сделать за твою парижскую провинность.
– Опять за провинность. Да ведь уж я за свою провинность купил тебе на сто семьдесят франков кружев и разной дряни. Провинность! Удивительно, как вы памятливы. На себя бы лучше оглянулись, – сказал Николай Иванович и опять покосился на коммивояжера.
– Пожалуйста, не говорите глупостей! Я знаю, на что вы намекаете, но это глупо и глупо. В Женеве мы должны остановиться.
Глафира Семеновна стала собирать свои вещи и увязывала их ремнями. Поезд, катя на всех парах, подъезжал к Женеве. Уже значительно рассвело. Сквозь утренний туман виднелись очертания гор, вершины которых, однако, были скрыты облаками. Женщины в синих платьях и соломенных шляпках, с граблями на плече или с плетеными корзинками за спиной шли около полотна дороги на работу. Направо и налево виднелись виноградники и между ними каменные домики. Николай Иванович, хмурясь, смотрел на все это и досадливо кусал губы.
Поезд стал убавлять ход, показалась станция.
– Романистка! На каком здесь языке говорят: на французском или на немецком? – ядовито отнесся к жене Николай Иванович.
– А вот услышишь.
Поезд остановился. Супруги забрали свои вещи и стали выходить. Глафира Семеновна держала в руках две подушки и саквояж. Коммивояжер подскочил к ней и хотел помочь.
– Не требуется-с. Алле! – остановил его жестом Николай Иванович. – Вишь, какой услужливый! Стянуть что-нибудь захотелось?
– Совсем дурак! – со вздохом проговорила Глафира Семеновна.
Они вышли из вагона. Подскочивший к ним носильщик показал на свой нумер на груди и, взяв от них подушки и саквояжи, спрашивал:
– Quel hôtel désirez-vous, monsieur?[525]
– Ага! Здесь французят. Ну ладно, – сказал Николай Иванович. – Только смотри, Глафира Семеновна, больше как на один день я здесь не останусь.
Около станционного дома у дверей пожилой человек в пиджаке и с сигарой в зубах и блузник остановили их.
– Qu’est-ce que vous avez là, monsieur? Ouvrez[526], – указал человек в пиджаке на саквояжи.
– Monsieur le visiteur des douanes…