– Да это непременно комиссионер, фактор[564]. Теперь я уж вижу, – отвечал Николай Иванович.
Чулки и перчатки были куплены, и деньги за них заплачены. Продавал курчавый еврей с фальшивыми бриллиантовыми запонками в сорочке. Еврейчик-комиссионер все время перекидывался с ним непонятными для супругов словами и, когда те стали уходить, сунул приказчику свою карточку.
Супруги шли дальше, и еврейчик около них.
– Вот надоел-то! Брысь, окаянный! – крикнул на него Николай Иванович и даже махнул зонтиком.
Еврейчик мгновенно приподнял шляпу и отскочил, но когда супруги оглянулись, он шел сзади. Они вышли на площадь, на которой виднелся театр, и стали любоваться фасадом. Еврейчик не утерпел и крикнул по-немецки:
– Оперный театр!
Против театра было несколько ресторанов и кофейных. Супруги зашли в одну из кофейных и спросили себе мороженого. Еврейчик исчез. Но когда они доедали свои порции мороженого, то опять увидали еврейчика. Он сидел в отдалении от супругов и делал вид, что читает газету, но на самом деле наблюдал за ними, и когда они стали рассчитываться, он подошел к ним и протянул им две красненькие бумажки.
– Билеты в оперный театр. Могу вам предложить по дешевой цене, – сказал он по-немецки и тотчас же перевел по-французски. – Zwei Gulden, nur für zwei Gulden.
– И досадно на него, да и смешно, – произнесла Глафира Семеновна. – Билеты в театр предлагает по два гульдена.
– Да ведь уж теперь поздно, – отвечал Николай Иванович.
– Да все хоть что-нибудь посмотрим. Ну давай… Гебензи[565].
Еврейчик встрепенулся. Супруги хотели заплатить ему деньги за билеты, но он замахал руками и заговорил: «Nachher, nacher werden Sie zahlen».
– Не хочет брать. Говорит, что потом… – перевела мужу Глафира Семеновна.
– Да ведь это для того, чтобы связать нас с собой.
– А ну его! Ведь уж все равно он от нас не отвяжется.
И супруги побывали в театре. В театре публика оказалась также наполовину еврейская. Носастость так и выдавала себя. Давали какую-то неизвестную супругам оперу, которой они уже не застали одного акта, и маленький балет.
– Бьюсь об заклад, что и оперу-то поют жиды, – проговорил Николай Иванович.
– Непременно, – отвечала Глафира Семеновна. – Прислуга, что от нас верхнее платье на хранение приняла, положительно жиды без подмеси.
Когда супруги вышли из театра, еврейчик-комиссионер встретил их на подъезде. Приподнимая шляпу, он произнес по-немецки:
– Прикажете экипаж? Прикажете показать вам лучший ресторан для ужина? Супе[566], – пояснил он по-французски и прибавил по-немецки: – Я могу указать на такой ресторан, где есть кельнер, который понимает по-русски.
Глафира Семеновна перевела мужу предложение еврейчика. Тот улыбнулся и отвечал:
– Да уж черт с ним! Пусть везет. Должно быть, уж такая судьба наша, чтобы он нами завладел. Ах, жиды, жиды! Вот в душу-то к человеку мастера влезать!
Явился экипаж. Еврейчик посадил в него супругов, что-то сказал извозчику, вскочил сам рядом с ним на козлы, и они поехали.
Еврейчик привез супругов в прекрасный ресторан. Когда они ехали по улицам, еврейчик, прицепившийся на козлах рядом с извозчиком, все оборачивался к супругам и рассказывал, как называются те улицы, по которыми они проезжали, указывал на достопримечательные здания, попадавшиеся по дороге. Болтал он без умолку на четырех языках, но супруги понимали его плохо. Ресторан, в который он их привез, состоял из громадного зала, блестяще освещенного электричеством и уставленного маленькими столиками с мраморными досками. За столиками сидело много публики. Прислуга в ресторане была наполовину женская, состоявшая из молодых красивых женщин в черных платьях и белых передниках, и очень интимничала с мужчинами. Некоторые из этих женщин, подав какое-нибудь блюдо или питье посетителю, прямо присаживались к его столу, пригубливали из его стакана пиво или вино и весело болтали. Посетители, в свою очередь, не стесняясь, хватали их за талию, щипали за пухлые щеки, трепали по спине. Это не уклонилось от взора Глафиры Семеновны.
– Ах, халды! Смотри, что они себе позволяют, эти самые прислужающие! Вон та блондинка с белыми цветами на груди даже мужскую шляпу себе на голову надела, – указывала она мужу. – Гляди, гляди, бакенбарды мужчине расправляет. Нет, уж это из рук вон! И как только это мужчины им позволяют.
– Холостой народ. Холостые люди это любят… – отвечал Николай Иванович, косясь на женщин.
– Поди ты! Здесь, я думаю, наполовину женатых.
Супругам, однако, прислуживал кельнер во фраке, которого им рекомендовал еврейчик за понимающего по-русски.
– Вот что, голубчик, нельзя ли нам что-нибудь а-ля рюсс, поаппетитнее, – сказал ему Николай Иванович по-русски. – Понимаешь, что-нибудь повкуснее.
– Да, господине, – отвечал кельнер, подвигая ему карту, и оказалось, что, кроме этих двух слов да счета, кельнер ничего не знает по-русски.
Николай Иванович тотчас же отпихнул от себя карту:
– Да что ты мне карту-то суешь! Карта немецкая, надо ее читать, и все равно не поймешь, а ты дай нам четыре порции чего-нибудь хорошенького. Две для мадам и две для меня. Первое рыбки, второе мясо. Понял?
– Mиaco? Да, господине…
– Фиш и флейш, но них кальт[567], – прибавила Глафира Семеновна, тотчас же усомнившаяся в знании кельнером русского языка.
Кельнер оживился и побежал исполнять требуемое.
Была подана осетрина, запеченная как-то в молоке и яйцах с картофелем, был подан винершницель[568] из телятины с гарниром. Порции были огромные, приготовлено было вкусно, и супруги остались совсем довольны.
– Вот это я понимаю, вот это еда, и порции не как в Париже, не на воробьиный аппетит, а на человечий, – говорил Николай Иванович, запивая ужин прекрасным венским пивом. – Ты, Глаша, мороженого не хочешь ли?
– Да, пожалуй, съела бы…
– Вот и отлично. Кушай, кушай… Откармливайся после Парижа-то. Потребуй себе грушу с виноградом. Здесь не съешь, так дома, ложась спать, скушаешь.
Глафира Семеновна съела и мороженого, и грушу, и винограду, а вторую грушу отложила, чтобы взять домой про запас.
– Главное, что хорошо, так это то, что видишь, что ешь. Осетрина – еда знакомая, – говорила она. – И ведь не угораздило его подать к осетрине улиток каких-нибудь, а подал осетрину с картофелем.
– Довольна, стало быть?
– Очень довольна, хоть и жидовский город. И пиво какое прекрасное…
– Ну вот и отлично. Вену видели, всем можем рассказать, что были в Вене; стало быть, завтра ежели хочешь, то можем отправиться и в русские палестины.
– Завтра, завтра, о доме я уж и так стосковалась.
– Да и меня сильно тянет. Ну ее, эту заграницу! Как приеду домой, сейчас первым делом в баню! Шутка ли, сколько времени не был.
Расплатившись за ужин и дав щедро кельнеру на чай, супруги вышли из ресторана. Еврейчик ждал их на подъезде около экипажа.
– А! явленное чудо! Все еще здесь! – воскликнул Николай Иванович при виде еврейчика, но на этот раз уже без неудовольствия и даже потрепал еврейчика по плечу.
Еврейчик радостно улыбнулся и стал подсаживать супругов в экипаж.
– Nach Hause? – спросил он, вскакивая на козлы.
– Да, да… Домой. В готель, – отвечала Глафира Семеновна.
Домой еврейчик вез их уж по другим улицам и продолжал называть те места и здания, мимо которых они проезжали.
Но вот и гостиница.
– Комбьян? – спросил Николай Иванович, выходя из экипажа, и хотел рассчитаться с извозчиком, но еврейчик опять не дал ему этого сделать.
– Nachher, nachher… Après… – заговорил он и повел супругов по лестнице гостиницы, привел их к самой их комнате, отворил даже дверь комнаты ключом, раскланялся, пожелал супругам покойной ночи и мгновенно исчез.
На другой день поутру, когда супруги пили кофе и чай, хотя и без самовара, но с достаточным количеством запасного кипятку в мельхиоровых кувшинах с крышками, в комнату их постучался еврейчик. Он вошел, раскланялся и заговорил по-немецки:
– Не будет ли каких поручений от господина и мадам? Театральные билеты, модные товары, сигары, вино…
И тут он мгновенно вытащил из кармана афиши, адреса магазинов и ловко разложил все это перед супругами на столе, продолжая бормотать и мешая немецкую речь с французской и польской.
– Ничего, брат, не надо, ничего… Все кончено… – замахал руками Николай Иванович. – Сегодня едем в Петербург. Подай счет, и чтоб с тобой больше не знаться.
– Ну партон суар а Петербург…[569] – перевела еврейчику Глафира Семеновна.
Еврейчик даже выпучил глаза.
– Как сегодня? В таком городе, как Вена, и вы не хотите остаться даже на три дня! – воскликнул он. – Да вы, мадам, делаете себе убыток. Вы можете купить здесь много, очень много хороших товаров по самым дешевым ценам. Я бы мог рекомендовать вам такое венгерское вино, за которое вам нужно заплатить в России втрое дороже. Да вот не угодно ли попробовать, всего два гульдена за бутылку.
Еврейчик вытащил из кармана миниатюрную пробную бутылочку, быстро откупорил ее случившимся при нем штопором, вылил в стакан и поднес его Николаю Ивановичу, говоря: «Пробуйте, пробуйте».
– Ничего мне не надо. Баста. Абенд фарен[570], – отрезал Николай Иванович, отстраняя от себя стакан.
Еврейчик стал доказывать по-немецки, что вечером ехать нельзя, что вечером идет неприятный тяжелый поезд, что в нем прямо до границы без пересадки доехать нельзя.
– Um Gottes Willen![571]