— Вот свинья! — взревел Уоррен. — У меня совсем нет на это времени. Я каждый день торчу в студии с Бобом Диланом. Скажи ему, что мы встретимся в аду!
— Не будь таким чувствительным! — я решил заговорить о другом. — Я только что облажался со своими футбольными ставками. Я опозорен. Я потерял все!
— Да уж, — протянул он. — А как насчет «Рэмс»? Это же была великолепная игра?
— Нет, — сказал я. — У меня были «Сан-Диего Чарджерс» и три очка разницы. Да. И еще я поставил на «Майами» плюс 2,5. Мой собственный редактор побил меня как младенца. Он продолжает ставить на «Джетс» и «Джайентс», и обе команды покрывают разницу.
— Почему бы тебе не завязать с игрой? — спросил Уоррен. — Ты превращаешься в неудачника.
Вместо ответа я повесил трубку и вернулся к анализу таблицы результатов и коэффициентов, пытаясь не впадать в ступор от печали и потерь. Почему Уоррен не захотел слушать мою историю о принцессе Омин и случайном передозе гашишем? О том, почему я проиграл все свои пари? Что с ним было не так? И никто не стал меня слушать. Все только смеялись. Черт, вот я никогда не встречался с дочерью Донни Рамсфелда. Все, на что я оказался способен, — это идти по тем подозрительным следам в снегу, пока они не оборвались прямо на вершине скалы, так что мне пришлось остановить свой джип.
Ох, но это уже другая история, и сейчас не время для нее.
Грантленд Райс преследует марафон в Гонолулу
В воскресенье вечером моим вниманием полностью завладел матч «Тампа» — «Нью-Орлеанз». Обе команды безнадежно завязли в одной из тех «классических оборонительных схваток», о которых раньше писал Грантленд Райс — в старые добрые времена, еще до того, как у него появились странности.
Так о нем говорят спортивные журналисты, ну и что? Я-то знаю Гранта с детства, с одной случайной встречи, и мне он никогда не казался странным. Во всяком случае, не более странным, чем любой другой таинственный немолодой человек, очень серьезно относящийся к своей работе. Мы его видели редко, только во время дерби и безумной баскетбольной недели турнира Юго-Восточной конференции, когда «Кентукки» были на гребне славы. Вот тогда-то я и увидел его играющим в гольф в Чероки-парке.
В те дни мы знали его как «мистера Райса» и понимали, что он делает чрезвычайно важную работу, которая может быть связана, а может, и не связана со спортом, но не понимали толком, в чем же она заключалась, и поэтому немного побаивались его. Мистер Райс рассказывал увлекательные спортивные истории, и у него была дружелюбная манера положить руку тебе на плечо или взять тебя за руку во время разговора. Он мог смотреть тебе прямо в глаза, когда говорил, и тебе приходилось очень внимательно слушать его.
Разумеется, и нечто зловещее исходило от «дяди Гранта» (он любил, чтобы его так называли), и мне это по-своему нравилось. Он был учтив, и его манеры говорили о причастности к роковым драмам и опасным приключениям, связанным с тайными убийствами и международными интригами, подоплеку которых мы никогда не узнаем — по крайней мере от него. Райс был слишком серьезным профессионалом, чтобы на каждом углу болтать об этой стороне своей жизни и вообще о том, чем он живет. А нам и не надо было об этом знать. Черт, мы были просто оравой любопытных соседских ребятишек, называвших себя ужасными «ястребами мести».
По тем временам мы были серьезными хулиганами и контролировали обширную территорию, простиравшуюся на несколько кварталов от Чероки-парка до городского арсенала в центре Луисвилла, и, я думаю, именно по этой причине мистер Райс любил и даже уважал нас.
Он помог нам получить что-то вроде официального разрешения на то, чтобы устраивать собственные маленькие тренировки по броскам в перерыве между матчами на главной площадке турнира Юго-Восточной конференции и использовать мячи, которыми играли команды, выступавшие в тот же день: «Джорджия» против «Алабамы», команда Университета Луизианы против могучих «диких котов» Кентукки, которые в те дни были на вершине славы. Мы тусовались с игроками и возвращали на площадку мячи, улетевшие на трибуны; мы крутились вокруг столика для прессы, где сидели дядя Грант и его друзья; а иногда нам разрешалось забраться по длинной узкой лестнице прямо к комментаторской кабинке, и возбужденные болельщики оставались внизу, за нашими спинами. Мы, как говорится, «рулили» там и самым серьезным образом охраняли свое привилегированное положение.
То были действительно старые добрые дни, да? Сегодня, в Америке 2002 года, за такое поведение вас могут по приговору какого-то якобы легального военного трибунала бросить за решетку в Гуантанамо. И ведь еще не так давно все было иначе: едва ли 20 лет минуло с тех пор, когда люди могли открыто говорить друг с другом, не шарахаясь от полиции, и бродить по округе свободно, где и сколько хочется, никому не мешая. В те времена невозможно было представить ту панику, которой наш народ объят сегодня. Роль загадочных призраков «террористической войны» исполняли агенты мстительного коммунистического блока, но в самих старых добрых Соединенных Штатах Америки ничего страшного просто не могло случиться.
Ох, похоже, я совсем отвлекся, так что давайте оставим в покое мирное прошлое и вернемся в суровую действительность — в зловещий постамериканский век. А здесь ситуация такова: я проиграл все мои пари на некогда гордых «Тампа Бэй Баккэнирс» и пять или шесть других игр, и эти страшные потери заставили меня погрузиться в меланхолию. Я уже было отменил путешествие на Гавайи, которое должно было состояться на этой неделе с целью посетить 30-й ежегодный великий и ужасный марафон Гонолулу. Он пройдет в следующее воскресенье, 8 декабря, — в тот же самый день, когда истечет срок ультиматума Ираку, и, кроме того, это будет последний день существования погрязших в долгах остатков того, что раньше было United Airlines. Все эти зловещие события вместе взятые означают бедствия для миллионов людей по всему миру.
Вот тогда перспектива застрять на Гавайях без денег и возможности когда-либо выбраться с этих островов будет выглядеть как рай на земле по сравнению с тем, во что может быть ввергнут весь остальной мир. Это будет похоже на череду сильнейших землетрясений с эпидемией тропической лихорадки, охватившей все человечество. Вспоминается «Откровение Иоанна Богослова», да не будет эта книга упомянута всуе. На земле воцарится Ад, и четыре всадника Апокалипсиса будут скакать повсюду в потоках крови и трупного яда, которые уничтожат все живое навсегда.
Ну и хватит об этом, не так ли? Точно говорю, и заканчивай со своими проповедями, док. Лучше объясни, чего ради ты решил полететь на далекий остров в центральной части Тихого океана, который ближе, скорее, к Северной Корее, чем к Беверли-Хиллз, и который гарантированно будет одним из худших мест в мире, когда утром в воскресенье солнце взойдет над пляжем Вайкики? Если вам не оторвет ноги взрывом бомбы, заложенной в аэропорту, то вас подвергнет личному досмотру военная полиция и отправит без объяснения причин как подозреваемого в содействии террористам в место без адреса для дальнейшего дознания.
Вот тут и начнется веселуха, правда, не для вас. Нет. С вами будут обращаться, как со шпионом из ада, пока вы не сможете доказать обратное. Тут-то вы и поймете, как много у вас друзей.
Только это и объясняет мое вымученное решение лететь завтра с Анитой в Гонолулу, чтобы вместе со многими нашими друзьями принять участие в гнусном представлении — скандально известном марафоне Гонолулу, который я «освещаю» в своей обычной манере уже 21 год и еще ни разу не был им разочарован.
— Зачем мы снова туда едем? — спросил я Аниту, когда мы собирали чемоданы. — Мы что — идиоты? Неужели ты не помнишь, что произошло в прошлом году?
— Конечно помню, — ответила она. — Но все равно хочу поехать. Мы должны это сделать. Ну пожалуйста! Я хочу загорать на балконе, и купаться с дельфинами, и кататься по горам в серебристом кабриолете с Доном Хо, поющим по радио.
— Черт возьми! — опомнился я. — У меня, должно быть, крыша поехала! Как я мог хоть на минутку задуматься о том, чтобы отменить поездку? Жду не дождусь этого кайфа от бега под дождем, хлещущим как из ведра! Мы побежим вдоль Кахала-авеню в плотной толпе полуголого незнакомого народа, убитого эфедрином и обезумевшего от феромонов, витающих в воздухе, среди орущих зрителей, которые будут стоять вдоль всей трассы марафона. И мы будем там, на финишной черте, я и мистер Райс!
Марафон в Гонолулу упадочен и порочен
Бывают дни, когда беды валятся со всех сторон, словно вас гонит через переполненную автостоянку стая гнусных бродячих псов, и вы точно знаете, что они хотят загрызть вас, но не знаете почему. Или как если бы вас пришибло крылом, только что отвалившимся от военного реактивного самолета, у которого кончилось топливо. Ситуация в мире стала настолько нестабильной, что бедствия, которые два года назад казались невообразимыми, сегодня выглядят почти обыденно. Это не наша вина, но мы живем в страхе, и так же живут профессиональные спортсмены.
Это, а также многое другое я понял, выполняя недавно задание на Гавайях, где я освещал марафон и оценивал новейшее спортивное снаряжение Nike. А еще по своему обыкновению ворчал, напряженно вслушивался в реплики каких-то людей и закидывался непомерными дозами спиртного по вечерам, когда солнце тонет в океане где-то в стороне Японии. В такие вечера я подолгу общался с игроками, тренерами и одним ректором университета, которому приходится чуть не ежедневно разбираться с этими страхами.
Мой старый друг Джун Джонс, главный футбольный тренер университета штата, рассказал мне, что все больше его молодых игроков, как чумой, заражаются боязнью собак.
— Собак? — переспросил я. — Странно — на этих островах полно собак, их здесь тысячи.