Эта мысль вихрем пронеслась в отрезвевшей голове Петра Арсентьевича.
— Да я что ж? — тушуясь, сказал он и бисерно рассмеялся. — Я-то — пожалуйста! Я просто хотел как лучше!.. — Он отчаянно замахал руками и издал к собственному удивлению звонкое, даже с залихватскими переливами: «Ку-ка-ре-ку!!!» Увидел довольную улыбку Самого и вошел в раж. Руками еще ловчее захлопал и пошел вкруг кресла с достоинством, словно по птичьему двору. Ножку выкидывает, шпорами цокает и заливается.
Сам даже с кресла сполз. Остальные — кто за живот схватился, кто слезы, кто лысину вспотевшую белыми платками вытирают.
Сам рукой поманил Петра Арсентьевича.
— Молодец! Куда твоему зеленому артисту!.. Тебе самому Петушка надо играть!..
«Господи! — взмолился Бахарев. — Только не это!.. Ну что же я буду за режиссер, который петухом на сцене кричит?!»
— А эта… — чмокнул губами Сам. — Шамаханская царица у тебя — хороша!.. Ох, хороша!.. Глазастая, фигуристая, ловкая!.. Я как-нибудь после спектакля ее на ужин приглашу!.. — засверкали его глаза.
Петр Арсентьевич что-то невнятно попытался объяснить, но Сам его жалких слов не расслышал.
Сникший Бахарев безо всякого интереса взглянул на народного артиста, вытанцовывавшего барыню с цветным платком на голове. Артист этот в основном играл роли руководящих работников, и оттого глупо повязанный на голову бабий платок делал его невероятно смешным. Он ловко дробил ногами, вертелся, подмигивал и визгливо вскрикивал «И-и-эх!»
Петр Арсентьевич напился до последней возможности и тоже развеселился. На следующее утро его доставили домой на машине с такими номерами… ох!..»
— Ну откуда, — словно проследив за мыслями подруги, допытывалась Марго, — откуда ты знаешь, о чем он тогда думал? Все это твои домыслы!
— Домыслы? — жестко усмехнулась Жаклин. — Да он мне все сам рассказал!
— Так я тебе и поверила!
— А и не надо!.. — вспыхнула Жаклин. — Память у тебя короткая! Вот напечатают продолжение…
— На память не жалуюсь! Все помню! — с непонятным ожесточением, словно угрожая кому-то, произнесла Марго.
— А как же ты могла забыть, что Шамаханскую царицу играла я?!.. Пусть!.. Пусть рвет последние волосы! Пусть револьвер требует! И застрелится! И сам, и сынок его подлый!.. — Она в сердцах швырнула трубку. Тяжело поднялась со стула, подошла к буфету, достала большую бутылку «Мартини», налила полстакана и до краев добавила водки.
За окном застучал дождь, деревья чуть слышно зашелестели молодой листвой. Жаклин жадно выпила свой коктейль. Сделала еще и села на подоконник.
«Черт!.. — не могла она успокоиться. — Ведь уже написала! Должно стереться, уничтожиться!.. Все!.. Все!.. Только пепел, как от сгоревших листьев. Передай мучительное воспоминание бумаге, и оно исчезнет из твоей памяти!.. Так нет же!.. Лезет!.. Бьется в висках: «Вспомни!.. Вспомни меня!..» И ведь не отстанет! Пока не отдашься ему, пока не измучит!.. Хуже наркотика эти воспоминания!.. Никакой возможности от них отвязаться!»
«Черноволосая бестия» — с тонким цинизмом вслед… «Лукавая прелестница!..» — походя, поигрывая взглядом… «Дивная!..» — и поцелуи кончиков пальцев… Вот что раздавалось со всех сторон, пока она шла в гримерную.
«Сразу после спектакля — похищаю!» — с корзиной цветов и на определенных правах — высокий, импозантный. В ответ — смех уверенной, знающей себе цену женщины. Голова чуть запрокинута, красная роза в пышных черных волосах, на обнаженных плечах — шелк платья, из разреза юбки — стройные ножки в чулках в сеточку.
Гримерная в цветах!.. Словно у примадонны!.. Все остальные по стенкам шепчутся, злятся, интригуют. Но за ее столик сесть не осмеливаются. Она первая среди молодых артисток театра оперетты — Евгения Рахманина!..
Ох и натворила же она дел в этом театре!..
В училище искусств, в экспериментальный класс артистов оперетты, Женя поступила в пятнадцать лет сразу после восьмого класса. В девятнадцать она уже была зачислена в штат театра. Роли — то маленькие, то крохотные, но не заметить ее на сцене было невозможно. Огненный, каскадный темперамент тут же привлек острое внимание завсегдатаев театра. Всерьез о ней заговорили после премьеры «Фиалки Монмартра».
Фиалку исполняла, конечно, не она. Однако режиссер, тоже обративший на нее внимание и как бы обязанный продвигать молодежь, решил дать ей маленькую, но настоящую роль — Мадлен, артистки парижского театра.
Свое трехминутное соло Женя превратила в событие. Она использовала каждую ноту, каждую паузу в партитуре Кальмана и с первых ошеломляющих кокетливой веселостью тактов вылетала на сцену, задорно размахивая широкой ярко-желтой юбкой. На миг останавливалась в игриво-провоцирующей позе, оголив ногу чуть выше колена. Чуть!.. В этом и была вся хитрость! Мужчины замирали, ожидая, что вот-вот сейчас еще… Но вместо этого шелк юбки падал, и свежий голос призывал всех веселиться, пить вино и увиваться за женщинами.
Увидев ее на премьере, режиссер опешил, он ничего такого ей не подсказывал. На репетициях она задорно отплясывала и пела с кокетством юной статистки. А тут — просто явление, достойное примадонны!
Отдыхавшей в гримерной примадонне тотчас доложили. Она презрительно изогнула бровь и продолжила пудриться. Но раздавшийся гром аплодисментов заставил ее вздрогнуть. На следующем спектакле она уже стояла за кулисами.
— Ну что им еще нужно? — небрежно обронила она своим клакерам, кипя внутри от негодования, что черт принес именно в ее театр эту действительно очаровательную и, несомненно, наделенную определенными способностями юную артисточку. — Увидели пару новых ножек, все достоинство которых только в том, что они — новые.
Слова примадонны немедленно разнеслись по театру, но стан ее поклонников заметно поредел. Закулисные Бони спешили сначала отдать дань восхищения юной свежей фиалке и лишь потом шли на поклон к увядающей, которой от спектакля к спектаклю все труднее было расправлять свои поблекшие лепестки. Примадонне все это очень не нравилось.
«Может, эта выскочка и не представляет никакой опасности, — размышляла в одну из бессонных ночей чаровница оперетты, — но лучше избавиться от проблемы в зародыше!» — решила она и так некстати после спектакля подхватила страшное воспаление легких.
Театр срочно снял с репертуара все звездные спектакли: «Королева чардаша», «Марица», «Фиалка Монмартра», «Принцесса цирка». Зритель должен был довольствоваться веселыми советскими опереттами: «Белая акация», «Бабий бунт», «Женихи», «Свадьба в Малиновке» и так далее.
Но тут, как назло, одному очень важному чиновнику — товарищу Грушину — захотелось расслабиться именно под музыку Кальмана, и он через своего секретаря передал директору театра, чтобы в субботу была «Королева чардаша». Несколько тщательно приглаженных волос на лысой голове директора взметнулись ввысь.
— Но… — осмелившись на непозволительное, пролепетал он секретарю, — наша очаровательная Сильва больна. Могу предложить на выбор что-нибудь из советской классики.
Секретарь не без основания выразил сомнение, что товарищ Грушин вряд ли согласится, но обещал доложить.
— Что значит — больна?! — чрезмерно удивился товарищ Грушин. — Что, в нашем советском театре всего одна Сильва?!
— В самом деле! Как вы тонко подметили!.. — восхищенно пролепетал секретарь, с ловкостью опереточного комика пятясь к двери.
— «Сильва»! — железным голосом произнес он и положил трубку.
Директор на согнутых ногах, хватаясь за сердце, помчался в зрительный зал, где шла репетиция.
— Ужас!.. Пропали!.. Катастрофа!.. — тяжело дыша, прокричал он в темноту и упал в кресло рядом с режиссером. — В субботу требуют «Королеву чардаша»!..
Режиссер непонимающе дернул плечом.
— Вы что, не сказали…
Директор не дал договорить. Злорадно хихикнув, сообщил:
— Ставят на вид, что в советском театре должна быть не только одна артистка, способная сыграть Сильву.
— Что они там понимают!.. — с презрением начал режиссер, но директор шепнул имя, и тот сразу примолк со страшным вопросом в глазах: «Что делать?»
— Замените Несравненную Котиковой!
— Будет провал! Грушину не понравится! Он не любит чересчур визгливых.
— Давайте Боровикову!
— Да вы что?! — Режиссер даже подскочил. — Она меня убьет!.. Я едва выпутался из злостной интриги, сплетенной кем-то в театре, что мы с Боровиковой…
— Но тогда что делать?! — вскричал директор и тоже вскочил. — До субботы пять дней!.. Может, Несравненную из больницы? — чуть слышно прошептал он.
Режиссер отчаянно замотал головой.
— Вчера был у нее. Еле говорит!..
— Это конец!.. Грушин не из тех, кто отступится!.. Считайте, что свое кресло я уже потерял! Отправят заведовать каким-нибудь завалящим клубом! А ведь я в душе — артист! До самозабвения люблю оперетту! — простонал директор.
Режиссер в знак искреннего сочувствия опустил голову и вдруг…
— Частица черта в нас заключена под час!.. — раздался свежий веселый голос.
Словно по команде директор и режиссер обернулись к сцене, на которой озорничала молодежь: Женя пела Сильву, а ее подружка Рита изображала очарованного Эдвина.
— Это знак свыше! — прошептал директор.
— Это безумие! — пробормотал режиссер.
— Но вы на него пойдете! — воскликнул директор.
— Эй!.. Как вас?.. Женя, кажется?! — включив микрофон, обратился к артистке режиссер.
Женя кивнула и подошла к рампе.
— Спуститесь сюда! — раздалось из темноты зала.
Девушка весело сбежала по ступенькам и предстала перед начальством.
— Вы знаете партию Сильвы? — несколько сурово начал режиссер.
— Да!
— Всю?
— До последнего вздоха! — улыбнулась Женя.
— Она молодец! Она смышленая! — похлопывая ее легонько по плечу, проговорил директор. — Она из выхода Мадлен обвал в зале устроила. Все только и говорят, что о… Как ваша фамилия… забыл что-то?..
— Рахманина! Евгения Рахманина! — выкрикнула Женя задорно.