– В этом я не сомневался. Но от остальных ты наверняка прячешь свою суть.
Что ж, это правда.
– Даже если Киоко-химэ знает тебя – она не знает, каково быть тобой, чужаком в единственном месте, где подобных нам ненавидят.
Да кто же вываливает всё так сразу… Норико волновалась. Она не была готова к таким откровениям. Она должна была стать хозяйкой положения, но Хотэку обескураживал. И – то, что ей признавать вовсе не хотелось, – он был прав. Полностью.
Как бы Норико и Киоко ни были близки – любимой принцессе никогда не понять, каково обитать в месте, где все ненавидят тебе подобных, и всё время притворяться кем-то иным, жить не своей жизнью.
– Тяжело это? – она решила сменить тему. Невыносимо было слушать то, о чём она старалась не думать каждый день и каждую ночь с того дня, как ступила на остров.
– Что именно?
– Прятать крылья.
– Нет. Сейчас нет. Тяжело было первые месяцы.
– Сами собой раскрывались?
Он кивнул.
– Приходилось стягивать себя ремнями под одеждой, чтобы извести привычку летать.
– Звучит ужасно.
– Такова цена.
Норико вдруг поняла, что быть во дворце – его решение. Она не выбирала плыть в Шинджу и жить этой жизнью, но он…
– Почему ты здесь? За что платишь своей свободой?
– Это долгая история… Возможно, когда-нибудь я её расскажу.
Значит, не во всём он так откровенен. Что ж, оно к лучшему.
– Как знаешь.
– Бакэнэко, значит. Это правда, что вы умеете превращаться в людей? – Хотэку снова улыбался. Ему шла улыбка. Норико с удивлением отметила эту мысль и задушила её, как назойливую муху. Плевать.
– В людей. В зверей. В любого, кого убиваем. Возможно, даже в крылатых самураев, – она оскалилась, довольная собой. Вот теперь разговор идёт как надо.
– Опять это делаешь, – Хотэку вздохнул и сел на пол, скрестив ноги.
– Что? – не поняла Норико.
– Хочешь казаться злой.
– Мне не приходится казаться, – глупый птиц начинал раздражать.
– Правда? И многих ты убила? – ни капли ехидства в голосе, чистое любопытство.
Норико молчала. Она действительно не любила убивать. Пакостить – да. Возможно, калечить. Может быть, водить духов к живым, чтобы пугать. Мстить – да. Но не до смерти. Уже за это она стала изгоем среди своих. Бакэнэко убивали безжалостно и без сострадания, с хладнокровным расчётом, но и без удовольствия. Хищники делали что должны. Они называли это проводами – провожали жертв за завесу. Поскольку смерть была… богоугодной.
Бакэнэко не были жестоки, убивали быстро, зачастую безболезненно. Норико была другой. Она причиняла много боли – душевной и физической. Но убивала – редко. Даже животных. Человека – единожды, задолго до своего путешествия на Шинджу.
Но вслух ничего из этого она не сказала.
– Многих, – почти правда. За те десятилетия, что она жила, смертей было немало. – Но ответь мне, птиц, кто большее чудовище: тот, кто избавит от мук лёгкой смертью, или тот, кто заставит о ней молить, но так и не подарит облегчения? – она потянулась, изогнув спину, и легла. Она знала, кем является – худшей из бакэнэко: не несущая ни смерти, ни жалости. Для неё всё было игрой, и она ничего не могла с этим поделать.
Он смотрел с подозрением.
– Мне плевать, веришь ты или нет, – заметила Норико.
– В этом я не сомневаюсь.
Она поднялась, собираясь уходить, но птиц бросил вслед вопрос:
– Ты ей расскажешь?
– Ты сам это сделаешь.
Норико вышла и направилась к озеру – Киоко не стоит надолго оставлять одну.
И начало настанет
Когда Норико прибежала к Киоко, та уже медитировала вдали от посторонних глаз на островке двух сосен, неподалеку от берега. Зелень надёжно её укрывала от чужих взглядов, но не от носа Норико, поэтому она, не теряя времени, перебежала по мокрым скользким камням – как же она это ненавидела – и осторожно подошла к принцессе, стараясь не тревожить. Но стоило ей оказаться рядом – Киоко тут же открыла глаза.
– Я чувствую жизнь вокруг: жуков, червей, рыбы, птиц. Но как только тянусь – все ускользает, я не понимаю, что делаю не так, – она выглядела такой опечаленной, даже отчаявшейся, что у Норико сжалось сердце. Она хотела помочь, но не понимала как.
– А как ты тянешься к ней?
– Мысленно стараюсь приблизиться, схватить это ощущение, чтобы не упустить, сосредоточиваюсь на нём.
Норико задумалась. Она никогда не хватала чужую ки, та сама плыла к ней в лапы.
– Может, в этом все дело?
Киоко нахмурилась.
– Что ты имеешь в виду?
Её всю жизнь учили сосредоточиваться. Что значит, в этом все дело? Только благодаря этому ей и удалось хоть что-то ощутить.
– Жизненная сила – это ведь не мысль, которая вот-вот может ускользнуть, – Норико заползла на ноги Киоко и разлеглась, подставив живот. Рука привычно потянулась чесать, перебирая шерсть. – Она есть во мне всё вр-р-ремя, пока я жива, – продолжала она, перемежая слова урчанием. – Ты не можешь её упустить, она никуда не убежит. Может, тебе как р-р-раз и нужно чуть отпустить себя и просто быть? Здесь и сейчас. Ловить всё окружающее. Понимаешь?
Киоко кивнула и снова закрыла глаза. Она понимала. В Светлом павильоне она просто чувствовала ки отца, та заполняла пространство и окутывала ее любовью, это было легко и естественно. Здесь же жизнь витала вокруг, и Киоко старалась сама притянуть её к себе, но ничего не выходило.
В этот раз она расслаблялась чуть дольше, но, расслабившись, уже не старалась цепляться сознанием за чужие ки. И ни за что не пыталась. Она позволила мыслям бродить по краю сознания и стала наблюдать. Акихиро-сэнсэй называл это обезьяньим умом. Обычно они заглушали эти мысли тем, что сосредоточивались на чём-то одном – например, сердцебиении, – а разуму позволяли блуждать и растекаться в любых направлениях. Сейчас Киоко пыталась так же отпустить мысли на свободу и при этом не сосредоточиваться на чём-то конкретном.
Её увлёк хоровод воспоминаний о прошлом и волнений о будущем. Вот мелькнули мысли о несостоявшейся свадьбе. Едва отпустив их, сознание тут же подхватило тревогу о краже и о том, что впервые за столько лет мир оказался под угрозой. Следом потянулись образы из легенд о войне, сражениях, подвигах. Истории героев сменяли друг друга и никак не могли отпустить. И тогда Киоко крикнула. Не вслух. Внутри. Стоя в вихре звуков, образов и переживаний и силясь избавиться от назойливых мыслей, она закричала:
– Хватит!
И все замерли. Шепотки еще звучали, но теперь все её мысли словно смотрели на неё в ожидании: что она сделает дальше?
Киоко мысленно отбросила несколько самых назойливых тревог и возвела вокруг невидимую преграду, твёрдо решив, что ни одна мысль не сможет ее преодолеть. Она села в середине своей прозрачной комнаты, скрестила ноги, вытянув ступни наверх, как учил Акихиро-сэнсэй, и выдохнула, позволяя мыслям вновь закружиться в своём безумном танце.
Вокруг снова всё беспорядочно замелькало. Она слышала голоса прошлого и будущего, настоящие и вымышленные. Но в этот раз никто не мог подойти к ней достаточно близко, никто не мог её коснуться. И там, в своей внутренней комнате, она закрыла и внутренний взор, оставляя мысли где-то далеко позади, погружаясь ещё глубже в себя и в мир вокруг себя.
Там не было ничего. Так ей показалось сначала. Потом ничего стало обретать осязаемость и запахи. В руках защипало. Сладковатый аромат дыма и сырой земли. Снова он. В этот раз Киоко не цеплялась, не пыталась удержать. Позволила аромату витать рядом, течь своим путем, просто быть.
Вместо того чтобы задержаться в этом состоянии, она расслабилась ещё сильнее, погрузилась ещё глубже. Запах стал ярче. Теперь она чувствовала, что пахнет не совсем землёй. Скорее влажной почвой и дождём, прелыми листьями. Это был запах завершения времени жизни, запах ночного месяца. Она различила в нем оттенок жжёной мяты. Не дым, а тлеющая трава.
Этот аромат окутал её, а покалывание в пальцах разошлось по коже выше. Сначала до локтей, затем до плеч. Переползло на грудь и коснулось сердца.
И всё стало так прозрачно и ясно, что Киоко удивилась, как не видела этого раньше. Вот же она, жизненная сила Норико. Такая понятная, такая близкая. Разве можно было её не замечать?
Она вдохнула глубже и почувствовала, что это и есть та оболочка, то внешнее, что держит душу в плотном мире. Слишком нежная для грубой материи, она оплетена ки, чтобы жить на земле. Но вобрать это в себя не выйдет. Это чужая сила.
Тогда что же… Что…
И Киоко поняла. Она позволила ки Норико уплыть, раствориться там, где плескались чужие отдалённые жизни. Ей нужно было уловить собственную ки, чтобы преобразить её. Но как?
Если внешний мир требует растворения, то познание собственного мира требует… чего оно требует?
Киоко плыла по течению, позволяя мыслям бродить вокруг. Вот её мир, она смотрит на него своим внутренним взором, но как его почувствовать?
Она вспомнила, как впервые ощутила своё сердцебиение. Не услышала, а почувствовала, как сердце качает кровь, как его удары эхом отдаются в жилах. Возможно, она не так уж ошиблась, когда сосредоточивалась в первый раз? Просто нужно было сосредоточиваться на другом.
Она дёрнула левым мизинцем, чтобы вернуть ощущение тела. Вот оно. Пальцы, ладони, обнимающие мягкую шерсть. Ноги, которым уже становится слишком жарко от тепла животного. Её тело. Каждая частичка кожи. Каждая мышца. Каждый орган. Она позволила вниманию свободно течь внутри неё и разыскивать то, за что можно ухватиться. Киоко не могла потрогать собственную силу и не могла ощутить её аромат. Она была ею, и это всё осложняло. Что она должна почувствовать? Как поймет, что это то самое?
Ногам вдруг стало легко, по ним пробежался ветерок, охлаждая горячую кожу. Киоко открыла глаза и обнаружила Норико, сидящую напротив и старательно вылизывающую свой хвост, который почему-то был мокрым.
– Что-то случилось?