Норико, к своему стыду, тоже не сдержала смешок. Но, заметив это, тут же взяла себя в лапы и вернула морде серьёзность.
– Тебе не стоило делать этого без ведома Киоко.
Он задумался и кивнул.
– Пожалуй.
– Ты служишь сёгуну, но сёгун служит семье императора.
– Ты права.
– Значит, ты служишь Киоко.
– Так и есть. Вероятно, стоило сказать ей. Я привык исполнять приказы, а не обдумывать их. Таков путь самурая. Но в твоих словах есть смысл.
– Ты что, соглашаешься со мной? – почему-то это раздражало ещё больше. Она пришла отчитать его, отругать, пристыдить и в конце концов гордо уйти, лелея свою ненависть, но Хотэку, как обычно, нарушил все её планы.
– Да, – просто ответил он. Трудно ненавидеть того, кто признаёт свою вину.
– Ну ты хотя бы извинись, – зло бросила она.
– Я поговорю с Киоко-химэ, – он кивнул. – Я не хочу и не хотел причинить вред принцессе. И, Норико… – Его голос смягчился, стал… ласковее? – Я бы никогда не выдал тебя.
Она угрюмо смотрела на него.
– Никто в здравом уме не наживает себе врагов среди бакэнэко, – он улыбнулся, но затем добавил уже серьёзно: – Я дорожу тобой и не желаю тебе ничего плохого.
– Каннон милостивая, даже поругаться с тобой не выходит, что ты за птиц такой мерзкий… – Норико вздохнула и улеглась обратно. Тревога и злость сменились облегчением, но она не собиралась это признавать.
Он больше ничего не сказал. Норико прикрыла глаза и слушала его спокойное дыхание. Через какое-то время она почувствовала, как он поднимается и уходит. Приоткрыв один глаз, успела заметить, что Хотэку скрылся в тени додзё, после чего довольно прищурилась и с урчанием, которое он уже не мог услышать, позволила себе провалиться в сон.
Киоко вошла в зал и тут же замерла – на неё была направлена стрела. Безволосый мужчина с длинной чёрной бородой натягивал тетиву и целился в неё. Сердце Киоко бешено заколотилось. Все были правы – война не вымысел, вот она, тихая и незаметная, скрытая в тех, кому они доверяют.
Мгновение, которое она стояла перед стрелой, длилось вечность, но выстрела не последовало. Мужчина держал её на прицеле, но не двигался, тогда Киоко сделала первое, что пришло на ум, – зацепилась за его ки. Этот жизненный поток был странным, неопределённым. Вот он пахнет временем силы, но стоит это понять – и тут же возникают морозные ароматы времени смерти. Эта ки была мягким оперением и в то же время щекотала пальцы тысячей игл.
Миг – она полностью перевоплотилась. Жаль, что без лука в руках… Хотя стрелять из него она всё равно не умеет и вряд ли переняла навык и меткость вместе с чужим телом.
Мужчина даже бровью не повёл. Никакого страха или хотя бы удивления. Всё так же целится в Киоко. Значит, он знает о её даре и был к нему готов… Она осмотрелась – зал был пуст. Нечего использовать против него, негде спрятаться.
Но она же стоит на пороге… Киоко отскочила в сторону и скрылась за стеной. В коридоре было тихо, и только сердце всё так же гулко грохотало в груди. С её прихода прошло всего несколько мгновений, но казалось, будто сменились многие стражи. Кровь стучала в висках, и она отчаянно думала, что же предпринять. Её учили уклоняться от захватов, но не останавливать стрелы. Подобраться к мужчине тоже невозможно. Единственное преимущество, которое она сразу раскрыла, не сработало. Всё, что осталось, – крылья, но какой от них толк в закрытом помещении?
Если не можешь атаковать – остаётся только бежать. С этой мыслью она перевоплотилась в Норико и, оставив одежду на полу коридора, бросилась наружу.
Она даже не успела понять, как выскочила, миновала Иоши, сад, все тропы и остановилась только у входа в тронный зал, куда бежала к отцу.
Что-то произошло. Было слишком шумно, и вовсе не из-за чувствительного кошачьего слуха. Там кто-то кричал. Кто-то плакал.
– Киоко-химэ, – её подхватили на руки. Это был Иоши. И как только успел догнать?
Иоши уже знал, что ждёт их в тронном зале. Он слышал, о чём кричат и плачут люди, он видел, как оттуда выбегают в слезах служанки, он пытался пробиться через толпу у входа и понимал, что Киоко не стоит на это смотреть. Не сейчас. Не в таком виде и не тогда, когда она даже человеческий облик принять не сможет.
Он прижимал её к себе и ненавидел себя за то, что несёт её туда. Но не сделать этого было бы ещё худшим поступком.
Люди расступались, когда у них хватало сил взглянуть, кто именно пытается пройти внутрь. Он не грубил и не приказывал расходиться. Он мог бы, но знал, что каждый из присутствующих имеет право на скорбь.
Он думал, что она попытается вырваться, когда увидит. Думал, что побежит к телу и будет рядом с ним. Думал, что не сможет забрать её отсюда, и она останется заложницей кошачьего тела в этот жуткий миг, и все будут смотреть, как дочь в облике кошки молчаливо скорбит по отцу…
Император сидел на троне, как ему и полагается. Только голова склонилась на грудь, из которой торчало две стрелы, а поза потеряла всякое величие: император сполз по спинке и обмяк. Рядом дворцовая охрана: стражники, что должны были стоять у входа, и те, что всегда находятся в тронном зале. Все уснули в лужах крови на полу. Все были мертвы. Слуги нерешительно топтались рядом. Кто-то сообщил, что сёгун уже спешит сюда. Значит, скоро придёт отец. Станет ясно, что делать.
Никто не ожидал смерти императора так скоро. Никто не ожидал его насильственной смерти вовсе. Дворец был в смятении.
Она мелко, часто задрожала. Совсем не пыталась вырваться и бежать. Всё так же сидела у него на руках и смотрела. Только дрожь выдавала скорбь, переполнявшую маленькое тело. Он прижал её сильнее, стараясь унять боль, забрать себе, сделать хоть что-нибудь… Невыносимо было чувствовать, как она безмолвно проживает утрату.
– Если хочешь, я тебя унесу, – прошептал он ей в ухо, надеясь, что она сможет кивнуть.
Но она не кивнула. Она открыла рот и не своим голосом жалобно мяукнула:
– Отец…
Из кошачьих глаз закапали крупные слёзы.
Прах несётся под фуэ
Четверо суток, пока императора готовили к переходу, Киоко провела в полузабытьи. Она почти не ела и не пила, ни с кем не говорила и едва понимала, что вокруг происходит. Иоши принёс её в спальню кошкой и там оставил. Он не имел права находиться даже во дворце Лазурных покоев, тем более в её комнате, но эта мысль затерялась в бушующем море нестерпимого горя. Кажется, он был с ней какое-то время, но она забралась под одеяло и пролежала так бесконечно долго. В конце концов он ушёл, а она вернулась в своё тело, но так и не нашла сил встать.
Норико пришла позже и с тех пор не отлучалась. Она оставалась рядом, много говорила, но Киоко почти не слушала. Какая разница, что она говорит. Какая разница, что происходит. Ничто больше неважно. Ничто.
Приходила Кая. Приносила еду и напитки, уговаривала поесть, но через несколько часов уносила почти нетронутые блюда. Иногда отводила Киоко помыться, та послушно шла, делала всё, что нужно, не имея сил ни возражать, ни сопротивляться.
Так прошли четыре дня и три ночи. На четвёртую ночь её нарядили в чёрную одежду – такую же многослойную, как прочие её наряды. Суми покрыла её лицо самой тёмной пудрой и выбелила на этой маске капли слёз. Киоко смотрела на себя в зеркало и думала, как это глупо. Но свои искренние слёзы она уже выплакала. Так что пусть будут такие. Пусть. Сегодня она будет достойной дочерью своего отца. Той, кем её воспитывали все эти годы. Той, что прячется за маской и принимает эту жизнь как есть.
Они шли по саду Божественных источников к южной стороне дворца, чтобы выйти к берегу Кокоро за пределами Иноси. Там уже стояла фунэ[19], борта которой были украшены резным узором волн, а нос украшал водный дракон с раскрытой пастью, отгоняющий всех, кто посягнёт на смертного, принадлежащего ему. Фунэ усыпали красные ликорисы – хиганбаны – цветы смерти, погружающие душу в сон на время переправы. На них, как на алой постели, лежал он. Миямото Мару. Император Шинджу. Бывший император Шинджу. Он был облачён в красные одежды – цвет, который редко носят живые. Цвет крови, покинувшей тело. Цвет насильственной смерти, гибели в бою. Благородный для воина и правителя. Он сливался с хиганбанами, наполняя фунэ потерянной жизнью.
Киоко поняла, что ещё чувствует отголоски его ки. Призрачные, не в теле, но вокруг. Словно он всюду – ещё здесь, ещё обнимает её своей любовью.
Она сделала вдох поглубже, стараясь избавиться от кома в горле, и тихо проговорила:
– Бог Ватацуми
и мать Инари, покой
даруйте душе.
Киоко в последний раз поклонилась отцу и сделала шаг назад.
Она хотела верить, что так и будет. Что отец, которого тяготила жизнь без матери, которого всегда обременяли заботы и тревоги, с последним выдохом отпустил земные горести и теперь навеки пребудет в покое.
К отцу, вернее, к его телу – она больше не чувствовала, что оно ему в самом деле принадлежит, – подошёл сёгун. За ним выстроились в очередь даймё. У каждого было мгновение проститься с императором.
Как ни странно, больше ей не хотелось плакать. Отец умер, но если его ки, отголоски его жизни, всё ещё здесь – значит, где-то он есть, значит, он останется жить вне тела. Возможно, как утверждают сказки и легенды, он поселится на дне Драконьего моря в замке Ватацуми. Ведь именно туда попадают величайшие из людей.
Ветер трепал её волосы, разметал пряди и беспощадно путал их. Полы и рукава кимоно трепетали, словно перья на крыльях. Озеро – сердце Шинджу – воем ветра оплакивало своего сына.
За даймё и их семьями последовали придворные – вся знать дворца. Когда все, у кого было право попрощаться, закончили с этим, время уже близилось к рассвету.
К фунэ вышли мико – жрицы храма Ватацуми, расположенного неподалёку. Женщины, лишившие себя женского начала и права на семью, посвятившие свои жизни богу-дракону. Пространство наполнили звуки фуэ. Ветер подхватил их и понёс над водой, предупреждая духов, что скоро по этому пути отправится новая душа. Девушки начали свой безумный танец: их тела сплетались воедино и извивались, их тёмно-синие одежды плескались штормовыми волнами, их красные волосы разливались реками крови, а белые лица бесплотными призраками плыли в этом вихре, оставаясь в покое, следуя своему пути.