– Не станут, – твёрдо сказал Иоши. Но больше ничего не добавил.
Кацу-сэнсэй сидел. Лука при нём не было, стрел тоже. Помещение устилали татами, но на них не лежало даже подушек. Вообще ничего. Завидев Киоко, учитель поднялся и глубоко поклонился.
– Киоко-химэ, приветствую на втором уроке, – он сел обратно. Ни извинений, ни слов утешения.
– Доброго утра, Кацу-сэнсэй. К своему стыду, я не поняла, что наш урок начался, и приняла вас за врага, – она села напротив.
– Я и был вашим врагом. Тот, кто нацелил на вас стрелу, не может быть другом. Но именно враги держат нас в готовности и не позволяют сдаваться.
– Значит, так вы обучаете?
– Я хотел, чтобы вы усвоили: враг бессилен, если он не знает, что он ваш враг. Война – это путь обмана.
– Но разве мы на войне?
– Лучший способ начать войну – выдать её за то, что призвано сотворить мир. Вы не заметите, когда война начнётся. Вы не поймёте, если не будете готовы увидеть истинную суть происходящего.
Несуразица. Даже слепой заметит войну. Трудно не заметить тысячи смертей, горящие города и воюющие армии.
Видимо, замешательство Киоко всё-таки отразилось на лице, потому что Кацу-сэнсэй пояснил:
– Война не всегда такая, какой нам её рисуют хранители памяти. Это не только большие сражения, не только осады и уничтожение городов. Всё начинается с малого – с замысла. Если кому-то нужна война – он не пойдёт сразу крушить врага. Если это хороший полководец – он сначала посеет в умах зёрна нужных размышлений, подождёт, когда они прорастут, и только затем начнёт действовать открыто. И даже тогда война останется путём обмана.
– Разве действовать открыто и идти путём обмана – не противоположные решения?
– Вовсе нет. Действовать открыто означает не таиться. А выворачивать правду можно при любом раскладе. Шиноби выбирают скрываться. Воины – лгать. Два разных пути.
– Но оба – пути обмана, – подвела итог Киоко. Она с трудом понимала, о чём толкует учитель, но старательно запоминала его слова. Акихиро-сэнсэй говорил, что иногда знания нужно просто заучить. Тогда, если придёт время действий, разум сможет принять верные решения, опираясь на эти знания. Опыт, конечно, лучше, но военный опыт Киоко получать не хотела, это она знала наверняка.
– Верно. Как много людей знают о вашем даре, Киоко-химэ?
Она задумалась. Наверное, весь дворец. А может, уже и все жители Шинджу. Такая новость наверняка быстро разошлась.
– Вот видите, – продолжал Кацу-сэнсэй, не дожидаясь ответа, – он мог бы стать преимуществом, если бы никто о нём не знал. Знают люди – знают и ёкаи. И если императора действительно убили они – они будут готовы к тому, что вы можете принимать чужой облик. В сражении вы их этим не удивите, как пытались удивить меня. Приём действенный, но лишь для тех, кто вас совсем не знает. То есть теперь совершенно бесполезный.
Она вздохнула. Урок становился занимательным. Киоко любила сложные задачи, в которые входили уравнения и фигуры Акихиро-сэнсэя и исторические неточности и пробелы, каждый из которых представлял собой увлекательную головоломку. Кажется, стратегия и есть сборник политических и военных задач. Если бы она знала её раньше, уроки истории стали бы для неё ещё привлекательнее.
– Что ещё мне нужно знать?
– Что вы поступили верно, когда сбежали.
– Верно? – это её действительно удивило.
– Вы оценили обстановку, поняли, что ваше преимущество не подействовало, и отступили. Так поступают воины. В заведомо проигрышный бой идут только безумцы. Я застал вас врасплох, но, если всё же вам доведётся решать, где, как и когда нападать на противника, сначала обдумайте условия победы и только затем ищите сражений.
Наконец Киоко поняла, что ей так нравится в этом учителе. Он говорил с ней как с остальными. Не как с принцессой, не как с девушкой, которой не стоит забивать голову мужскими глупостями. Он говорил просто, прямо. Не преувеличивал её значимость, но и не преуменьшал возможности. Учил её, что делать, если ей придётся сражаться, даже не обсуждая, насколько низка эта вероятность.
– Кацу-сэнсэй, не могу держать это в себе и вынуждена сознаться.
Он лишь слегка наклонил голову, давая понять, что слушает.
– Я глубоко сожалею, что мне не довелось посещать ваши уроки раньше.
Иоши готовили к свадьбе так, как готовят будущих императоров: множество слуг – не только семьи Сато, но и из дворца Лазурных покоев – стеклись к нему, чтобы привести его в надлежащий вид. Три человека отмывали его так, что кожа раскраснелась и саднила. На него надели двенадцать слоёв одежды – на манер женских нарядов – по числу жемчужин в Рюгу-Дзё. Ему не позволили надеть доспехи, даже парадные. Так женятся самураи, но не будущие правители. И конечно, ему не позволили взять даже сёто, поэтому он спрятал в рукаве танто – на всякий случай. Эта предосторожность ещё ни разу себя не оправдывала, но Иоши всё равно предпочитал безопасность правилам.
Перед выходом из дома ему завязали глаза шёлковой лентой, чтобы не видеть невесту до брака. В их случае эта традиция потеряла всякий смысл, и всё же они её исполняли.
Его отвели к Кокоро, где он вслепую ступал по камням к острову священных сосен. Считалось, что, если жених поскользнётся и не сумеет дойти до невесты, Ватацуми не одобряет этот союз. Иоши дошёл спокойно, о камнях он не переживал. Ватацуми не из тех богов, что вмешиваются в дела людей, да и боги не из тех созданий, что вмешиваются в дела смертных.
На острове было, как всегда, ветрено. Волосы Иоши, обычно собранные в тугой пучок, сейчас были распущены и беспорядочно развевались. Они не лезли ему в лицо только благодаря тому, что боковые пряди убрали вверх, сохраняя видимость его принадлежности к самураям. Почти та же причёска, что он сделал Киоко. Даже волосы у них почти одной длины… Почему-то эта мысль, совершенно незначительная и даже нелепая, – он бы никогда и никому не осмелился её озвучить – согрела его.
Иоши подвели к одной из сосен. Он знал, что у другой стоит Киоко. И она его видит. Иоши старался выглядеть невозмутимым, но от осознания неравности их положений стало не по себе. От ощущения собственной уязвимости захотелось опустить плечи, сжаться, уменьшиться, но он не позволил себе такой слабости. Скоро всё закончится.
Он не мог её видеть, не мог её касаться, но он её слышал и чувствовал. Она была совсем рядом, дышала в такт с шумом сосен, сливалась в его сознании с этим островом – священным, божественным. Иногда его называли сердцем сердца Шинджу – сердцем Кокоро. Если бы у империи была ки, она брала бы своё начало здесь. Сейчас Иоши чувствовал, что, если бы у империи была ки, она брала бы своё начало в ней – истинной дочери Ватацуми и Инари, той, что владеет ками дракона, той, что стоит подле него и собирается подарить ему своё сердце.
Ладони вспотели.
Он почувствовал, как его запястья касается шёлк, – мико обернула руку одним концом ленты и завязала его. Другой конец предназначался Киоко. Почти едины. Почти.
– Услышь, Инари,
прекраснейшая Инари,
подарившая
земле изобилие,
а нашим душам – тела.
Мико говорили только стихами танка. В них никогда не было рифмы, но неизменно присутствовал единый ритм. Жители Шинджу верили, что боги способны слышать слова, сказанные лишь в таком ритме, лишь с таким количеством слогов.
– Сплети две души:
Миямото Киоко,
Сато Иоши –
лентой единой судьбы,
чтобы шли они рядом.
Воздух зазвенел. Иоши узнал бы этот звук из тысячи других. Летящая стрела. Миг – и лента, которой они были связаны, натянулась, а в следующее мгновение ослабла, порванный конец безвольно повис на его запястье.
В тот же момент с Иоши слетела повязка. Одна из мико сняла на последних словах о судьбе, тогда же, когда в воздухе просвистела стрела.
Он не обернулся посмотреть на стрелу. Он слышал, откуда она летела. Только взглянул на Киоко, убедился, что она цела, – и бросился прочь с острова. Лучник не мог уйти далеко. Судя по дальности выстрела, это не походный лук, а с большим, в шесть с половиной сяку[20] высотой, не побегаешь.
– Иоши, – остановил его крик отца. – Я займусь им.
Иоши обернулся. Сёгун посмотрел на мико и кивнул:
– Продолжайте церемонию.
Он посмотрел на кинжал, который уже сжимал в руке. Посмотрел на Киоко. Её лицо ничего не выражало. Кожа гладкая и тёмно-коричневая. Брови – две жирные угольные точки. Все черты лица отрисованы перламутровыми линиями, а на щеках, висках и шее рассыпались мелкие, едва различимые ракушки и цветные камни. Она представляла собой мокрый морской берег. Никто никогда не рисовал на лице ничего подобного, но она всегда была иной.
Иоши забыл о стреле – перед ним стояла истинная дочь дракона, чьё тело создано, чтобы его омывало море. Только глаза его насторожили. Всё такие же лазурные, яркие, но сейчас – совершенно пустые. В её взгляде нельзя было прочесть ни капли испуга, ни чего-то ещё.
Тогда Иоши снова повернулся к отцу.
– Где стражники? Они же охраняют весь сад. Как это вообще допустили?
Мэзэхиро лишь протянул руку и выразительно посмотрел на кинжал.
– Отдай это мне. Наверняка ёкай обманом пробрался. Стрела была с птичьим оперением. Я найду его, тебе не о чем беспокоиться.
Иоши вложил кинжал в протянутую руку сёгуна и вернулся. Отец прав, Иоши не стоит уходить. Не из-за свадьбы и трона – из-за Киоко. Если она не опасается смерти – ему стоит опасаться за неё, стоит оставаться рядом.
Церемония продолжилась, словно ничего не случилось. Удивительным образом стрела перебила ленту ровно тогда, когда её нужно было разрезать. Если кто-то хотел помешать свадьбе – он опоздал.
Киоко чувствовала поразительное равнодушие ко всему происходящему. Её прекрасно подготовили к свадьбе, сделав тот макияж, о котором она просила, но даже он не доставил особой радости. Всё казалось неправильным.