Он окинул поляну тоскливым взглядом, всматриваясь в чёрные пустоты между стволами и вспоминая, как бегал здесь, среди зарослей, путая следы и пытаясь скрыться от Акито.
– Ты совсем не изменился. Такой же бестолковый, – волк снова лёг и зевнул. По шерсти опять прошла голубая рябь. – Я не знаю, кто похитил Кусанаги. Может, кто-то из Ши, а может, это дело рук ёкаев с побережья. Здесь нас люди не трогают, так что и мы к ним не суёмся. Это порядок, устоявшийся за сотни лет. Не думаю, что кто-то из наших рискнул его нарушить.
Хотэку кивнул. Он и сам сомневался, что решение сёгуна войти в лес могло помочь в поисках Кусанаги.
– Тебе пора, – Акито повернул морду к тропе и принюхался. – От них всё больше разит нетерпением.
– Ты прав, – Хотэку направился было обратно, но затем обернулся. – Постой. Они видели свечение. Акито, поздравляю. Твой сын станет достойным преемником посланника богов.
Волк оскалился в довольной улыбке.
– Его имя Джиро. Надеюсь, однажды вы познакомитесь.
Хотэку снова кивнул, не в силах что-либо ответить, и побежал к тропе. Ком в горле так давил, что даже дышать стало больно. Больше всего на свете ему хотелось остаться, познакомиться с Джиро и провести жизнь здесь, в Ши. Он скучал по лесу. Скучал по своему дому. По этому прохладному воздуху, по темноте, в которой так легко скрываться от людей, и, конечно, по самому дорогому, что у него было, – семье. Хотя он хорошо относился к людям, которые приютили его в городе, и был им за всё благодарен, роднее волков для него никого не было. Семья оками. Семья посланников. Его семья. И он очень хотел увидеть своего маленького брата. Акито дал ему имя Джиро. Второй сын. Значит, Хотэку остался для него первым. Остался сыном, хотя и ушёл в мир людей, закрыв все пути к возвращению.
Уже подходя к тропе, Хотэку понял, что забыл о самом важном – Мэзэхиро-сан ждёт объяснений, а то и самого неведомого светящегося предмета или животного. Сначала он мысленно обругал себя за несообразительность, а затем похвалил за то, что по привычке продолжал двигаться совершенно бесшумно. Наверняка за кустами его ещё никто с тропы не заметил. Осторожно развернувшись, Хотэку направился обратно, но не к поляне оками, а в сторону от неё, туда, где росли ядовитые грибы, так похожие на любимые им вёшенки.
Эту поляну он нашёл лет в пять, когда Акито начал изредка отпускать его самостоятельно гулять по лесу. Недалеко, оставляя мальчика на расстоянии своего нюха, но уже давая чуть больше свободы и не сопровождая на каждом шагу.
Первая же самостоятельная прогулка привела Хотэку к поваленным деревьям, усеянным грибами, и счастью его не было предела – такого изобилия он в жизни не видел! Странно, что никто из местных их ещё не растащил. Так как дело было днём, грибы не показывали свою истинную природу и успешно прикидывались безобидными вёшенками, от которых маленький Хотэку был без ума.
Его спасло только то, что, хотя обычно он тащил всё в рот, в этот раз находка вскружила ему голову. Нос уже чувствовал аромат жареных на костре грибов, обязательно с листьями шисо, надо только пойти и поискать его… Ради такого ужина Хотэку готов был совершить невозможное: подождать и не набивать живот свежими грибами, тем более что после них ему обычно становилось плохо, и это портило впечатление от вкусной еды.
Собрав в охапку столько, сколько смог унести, он довольный потащил грибы домой, намереваясь прихватить корзинку, которую сплел для него отцовский друг, набрать ещё хотя бы столько же и отправиться на поиски шисо.
Увы, планам суждено было рухнуть. Акито, завидев сына с добычей, увёл его подальше от дома и заставил всё выбросить, а затем пойти к реке и тщательно вымыться. Хотэку не поверил, что грибы ядовиты, он ведь ел их столько раз! Но когда на смену солнцу на небо высыпали звёзды – отец отвёл его к той поляне, и он увидел, как ядовитые грибы раскрыли свои жабры и засияли холодным светом, показывая опасное нутро.
Это было красиво. Смертельно красиво. И сейчас он снова шёл навстречу своей однажды несостоявшейся смерти. Хотя ночь ещё не наступила, сумерки уже сгустились, а значит, грибы должны себя проявить.
Так и случилось: он завидел их ещё издали, за несколько десятков шагов. Он помнил это место, заваленное буковыми стволами. Мёртвые деревья густо поросли грибами, чьи шляпки пестрели от светло-коричневых до тёмных с жёлтыми пятнами. Жабры грибов источали свет, неяркий, но достаточный, чтобы самураи поверили, будто видели с тропы именно его.
Осторожно сняв гриб побольше, Хотэку как можно скорее вернулся к отряду и показал свою добычу.
– Надо же, никогда таких не видел! – весело присвистнул Ивао. Детский восторг на его лице никак не вязался с бочкообразной фигурой.
– А по мне, так похожи на вёшенки, – присмотрелся Кио. – Интересно, они съедобные?
– Попробуй, твой желудок всё выдержит, – подтолкнул его Ивао.
– Нет, – покачал головой Хотэку. – Очень ядовиты.
– Откуда знаешь? – подал голос сёгун. Он ничем не выдал своих подозрений, но Хотэку знал, что Мэзэхиро-сама не задаёт вопросов из праздного любопытства.
Хотэку прикусил язык. Действительно, откуда он мог знать хоть что-то о грибах, которые нигде, кроме этого леса, не растут?
– Я… У меня мама очень любит грибы, поэтому у нас есть свиток с записями её знакомого грибника. Я его часто в детстве читал, – соврал он. Его мать в жизни не задумывалась о грибах, и дома их ели нечасто, отдавая предпочтение бобовым начинкам.
Мэзэхиро-сан кивнул, то ли соглашаясь, то ли не веря ни единому слову, и скомандовал:
– Возвращаемся.
Мэзэхиро вёл отряд к выходу и сокрушался про себя. На что он рассчитывал, когда отправлялся с самураями в Ши, да ещё и поверив словам пьяного купца с севера? Что обнаружит волка? Что сможет напасть на него и что-то выведать? Что они смогут взять его в плен и пытать? Оками – старая легенда. Нет даже никаких подтверждений, что они существовали на самом деле. Возможно, это просто древние волки, обычные животные, в которых нет ни капли божественной силы. Потому они и не пережили войну.
Сейчас Мэзэхиро чувствовал себя глупцом, который поступил не разумнее юноши. Даже Иоши наверняка повел бы себя умнее. Нужно было что-то придумать, что-то предпринять, искать настоящие следы преступника, а не гоняться за призраками прошлого, выдуманные безымянным забулдыгой.
С этими мыслями он вышел из леса и громко свистнул. Из-за холма выбежала лошадь и галопом пустилась к хозяину. Следом показались остальные кони. Мэзэхиро невольно залюбовался зрелищем: четырнадцать скакунов, под чьими копытами сотрясалась и разлеталась земля, торопились к хозяевам. Нет коня прекраснее, чем тот, что чувствует свободу ветра, но умеет слушать волю человека. Идеальные в службе и на войне. Верные, как самурай своему господину. До самой смерти.
Мэзэхиро хотел продолжить поиски, но Аматэрасу уже покинула небо, оставив вместо себя россыпь звёзд и своего блеклого брата. Император велел вернуться к утру и присутствовать на празднике, так что сёгун приказал седлать лошадей, повернул на юг и повёл отряд к Иноси, уверенный в том, что это их последняя ночь в стенах столицы. Праздник он проведет, допрашивая жителей города, а после его отряд отправится по восточному тракту и, если потребуется, пройдёт Шинджу до самого севера, но найдёт Кусанаги и его похитителя.
Сердце проснётся
Каждый год Киоко с трепетом ждала свой день: шестой день Красивого месяца. И каждый год, не изменяя своим привычкам, Ватацуми ещё с ночи начинал щедро поливать землю дождём. Во всяком случае, жители Шинджу верили, что это Ватацуми, и каких только легенд не выдумали на сей счёт. И о том, что принцесса – избранница Создателя и он так благословляет каждый её новый год в мире. И о том, что она, наоборот, принесла в мир несчастье, а Ватацуми пытается смыть его с земель своего народа. А кто-то утверждал, что дождь в этот день и есть проклятие, ведь в некоторые годы он был так силён, что затапливал поля с посевами, гнал реки из берегов и размывал почву, делая дороги непроходимыми.
Киоко давно научилась не обращать внимания на россказни. Мало кто считал её злом во плоти, и эти люди не приходили во дворец, только отравляли слухами толпу за его стенами. Остальные либо ни во что не верили, либо считали Киоко избранницей, отчего становились ещё любезнее, и это неизменно вызывало у неё улыбку.
Сама Киоко считала дождь просто дождём. Она не верила, что богам есть дело до мелких жизней в Шинджу. Если Ватацуми и создал их мир, он давно забыл о своих детях, как и другие причастные. В этом она убедилась давно и теперь просто радовалась, что тучи надёжно прячут её от взгляда Аматэрасу.
Но в детстве всё было иначе – наравне со всеми она почитала богиню красного светила. В Шинджу верили, что Аматэрасу – свет, приглядывающий за женщинами и детьми. И Киоко с Хидэаки, её старшим братом, перед каждым рассветом возносили богине свои – особенные – молитвы. Эта небольшая, лишь для них двоих, традиция возникла, когда ей было пять лет. Ту ночь она запомнила навсегда.
В небе светила почти полная луна, заливая комнату тусклым светом. Киоко уговорила Каю – свою любимую и самую добрую служанку – оставить окна распахнутыми, чтобы перед сном полюбоваться садом в лунном сиянии. Кая, конечно, не могла отказать принцессе в столь невинной просьбе, поэтому Киоко уснула под стрекот цикад, а проснулась, как ей показалось, глубокой ночью, услышав неясный скрежет. Глаза распахнулись так резко, что сна как не бывало. Она даже успела подумать, как, оказывается, легко проснуться бодрым, если хорошенько испугаться. Но это осознание утонуло в леденящем душу ужасе, когда взгляд упал на виднеющийся сквозь сёдзи тёмный силуэт. Киоко натянула одеяло до подбородка. Тишина длилась так долго, что она уже начала думать: тень эта – игра света, и звука на самом деле не было. Выждав ещё немного, она осторожно шевельнула рукой и рискнула слегка приспустить одеяло, но стоило постели зашуршать, как тьма с той стороны пришла в движение. Скрежет повторился. Киоко замерла – тень тоже. Она сделала глубокий вдох и постаралась унять сердцебиение. Ей к