азалось, что в груди стучит слишком громко, и чудовище обязательно это услышит.
Дверь в комнату начала медленно приоткрываться. Дыхание перехватило, голова сделалась тяжёлой, а шея мокрой. Страх завладел телом. Киоко хотелось закричать или хотя бы зажмуриться, но всё, что она могла, – только смотреть на увеличивающийся проём. Не моргая и не дыша. И каждое мгновение длилось вечность вечностей. А потом тень вползла внутрь.
Странно, но очертаниями она не походила на чудовище. Скорее на человека. Но Киоко знала, что некоторые ёкаи могут обращаться в людей. Акихиро-сэнсэй уже начал её учить, и, если демон надеялся её обмануть, ничего у него не выйдет. Правда, кричать о своей догадке она не могла. В горле сделалось больно, и, даже реши она что-то сказать – Киоко была уверена, – не сумела бы выдавить ни слова. Возможно, она не сумела бы выдавить даже хрип.
– Киоко, спишь? – шёпотом заговорила тень. – Это я, Хидэаки.
Киоко почувствовала, как по телу растеклось облегчение и все мышцы разом обмякли.
– Не сплю, – прошептала она в ответ. Теперь испуг показался ей глупым. Конечно, это не могли быть чудовища. Дворец хорошо охраняется, она это знает, так откуда им взяться? Киоко приподнялась и опёрлась на подушки, усаживаясь поудобнее. Она подтянула одеяло, чтобы прикрыть плечи, и взглянула на брата внимательнее. – Разве пора уже вставать?
– Хочу тебе кое-что показать. Это ненадолго. Потом вернёшься обратно и успеешь поспать до того, как Кая придёт тебя будить.
– Что показать? – спать Киоко уже не хотела, но всё происходящее казалось ей странным и ненастоящим. Отец учил, что во дворце есть распорядок, правила и их нужно уважать. Сейчас что-то шло не по правилам, и Киоко не очень понимала, как такое возможно.
– Не волнуйся, мы никуда не будем выходить. Подходи через четверть коку в общую комнату. Только постарайся тихо. Хорошо?
– Ладно.
– Отлично, жду, – с этими словами Хидэаки выскользнул за дверь, задвинув сёдзи, и исчез.
Растерянная Киоко послушно сползла с постели, взяла простое голубое кимоно без вышивки, которое надевала только в комнате и могла справиться с ним без помощи Каи, быстро подпоясалась и вышла следом за братом. Ощущение неправильности происходящего не покидало. Если её увидят в таком виде – будет большой скандал.
Хидэаки, как и сказал, ждал её в общей комнате. Он сидел на подушке за низким столом и, заметив Киоко, молча поманил её, приглашая сесть рядом. Она робко приблизилась, всё ещё не веря, что вышла из спальни, пока все спят, и устроилась на соседней подушке. Дворец был непривычно тихим. В этой части и днём бывало неуютно, потому что спальни обычно пустовали, но сейчас Киоко чувствовала какую-то покинутость. Она любила ночь, но любила её под одеялом в своих покоях, где знала каждый угол. В этой комнате она не любила ничего. Пустующая большую часть времени, она казалась ей огромной, почти как тронный зал. Только там, в отличие от этого места, бывали люди. И много. А здесь – одни столы.
– Скоро рассвет, – сказал Хидэаки. Они сидели напротив окна, и Киоко заметила, что его взгляд прикован к горизонту. – Ты когда-нибудь видела, как просыпается Аматэрасу?
– Нет. Мама говорит, что все должны спать, когда спят боги. Они не могут нас защищать в этом мире, поэтому мы должны прятаться в мире снов.
– Да, мне тоже так говорили, – он усмехнулся. – Хорошая сказка, чтобы укладывать детей вовремя.
– Разве это неправда?
Хидэаки хмыкнул.
– Если мне когда-нибудь доведётся повидаться с Аматэрасу, я обязательно у неё спрошу.
– Она же на небе, ты никогда с ней не поговоришь, – засмеялась Киоко. Хидэаки был гораздо старше её. Он уже давно учился у Акихиро-сэнсэя и целый год посещал школу сёгуна, но иногда говорил настоящие глупости.
– Смотри, – он кивнул в сторону окна, и Киоко повернулась. По небу уже разлились розоватые полосы, а глубокая синева превратилась в цвет голубой гортензии. – Пойдём на балкон, оттуда вид лучше.
Рассвет впечатлил Киоко. Когда появились первые лучи, она широко раскрыла глаза и старалась не моргать, чтобы не пропустить ни одного мгновения.
Хидэаки указал на то место, откуда пробивался солнечный свет, и сказал:
– Видишь, Аматэрасу начинает подъём. А вечером опускается. Значит, где-то внизу её можно найти. Только представь, мы могли бы встретиться с богиней! И не просто с богиней, а с самой прекрасной богиней всех миров. Поклониться ей и принести дары, испросить благословения для жителей Шинджу. И даже что-нибудь для себя!
– Я бы попросила меньше дождей в Водном месяце! – восторженно подхватила Киоко. – Чтобы мы чаще ездили в Малый дворец и могли больше отдыхать на берегу Драконьего моря!
– Вот, значит, что для тебя важно, – засмеялся Хидэаки. – Принцесса хочет больше солнечных дней, пусть уж богиня постарается для дочери Первейшего!
– Пусть постарается, – она кивнула, стараясь напустить на себя серьёзный вид, однако губы всё равно расползлись в улыбке.
Хидэаки засмеялся громче, но быстро осёкся и опасливо обернулся на вход в комнату.
– А ты бы что попросил?
– Я? – Он задумался. – Я бы попросил забрать меня в свой мир, на небо. Оттуда наверняка открываются лучшие из видов. Я бы хотел увидеть весь мир…
– Забрать? – улыбка Киоко тут же потухла, а глаза наполнились слезами. – А я? Ты меня оставишь?
– Что? Нет! Нет, конечно! – он обнял её и прижал к себе, отчего Киоко совсем перестала сдерживаться и разрыдалась с громкими всхлипами.
Она уже не боялась, что кто-то проснётся. Пусть услышат, придут и заставят Хидэаки остаться!
– Я тебя никогда не оставлю, слышишь? Сверху я смогу всегда присматривать за тобой. И я попрошу Аматэрасу не забирать меня, пока ты не подрастёшь и у тебя не появится муж. Я же твой старший брат. Мой долг – защищать тебя от всего на свете. Даже от этих слёз, – он провёл большим пальцем по её щеке, но только размазал влагу по коже.
– Тогда я никогда замуж не выйду, – всхлипнула Киоко, пытаясь убрать волосы с мокрого лица. Но слова брата подействовали, ей стало спокойнее. Она даже вспомнила вчерашние слова своей наставницы Аими: «Ваше лицо не должно быть повестью о вашей ками», что означало всегда сохранять невозмутимость, – и выдохнула, отпуская свою грусть, но предательский судорожный всхлип всё испортил. Хидэаки, глядя на это представление, рассмеялся, и Киоко рассмеялась вместе с ним. Да, ей предстоит ещё долго учиться скрывать чувства.
Отсмеявшись, они снова посмотрели на восходящее солнце – оно успело окрасить небо в нежно-голубой и высветить редкие белые облачка – и остаток времени просидели молча.
С тех пор это стало их ежеутренней традицией. Хидэаки поднимался за два коку до рассвета, с наступлением стражи дракона, чтобы успеть подготовиться к занятиям. И, собравшись, скрёбся в дверь Киоко, словно заблудившаяся мышь, которой надоело плутать в бесконечных коридорах дворца, и она решила найти быструю смерть, обратив на себя внимание человека. Больше Киоко не пугалась этих звуков. Они будили ее и делали каждое утро добрее. Она кое-как набрасывала кимоно – в конце концов перестала его даже подпоясывать – и бежала в общую комнату. Через пару месяцев слуги перестали делать вид, что не замечают вылазок детей, и теперь с вечера оставляли для них что-нибудь из еды, а в тёплое и сухое время выносили подушки на балкон. Позже Кая распорядилась перенести туда и один из небольших столов, так что их маленький ритуал превратился в настоящий секрет половины дворца Лазурных покоев, но все слуги надёжно хранили детскую тайну, оставляя императора с императрицей в неведении. По крайней мере, так дети думали.
Беззаветная любовь Хидэаки к Солнечной богине в конце концов передалась и Киоко. Она верила, что та оберегает их – своих утренних детей. Это время стало для неё особенным. С каждым восходом они встречали Аматэрасу. Киоко всегда делала это тихо и благоговейно. Она любила солнце, полюбила Солнечную богиню и выучила наизусть все легенды о ней. И хотя это было не принято, поверила в неё даже сильнее, чем в Инари, мать мира Шинджу, из чьего лона вышел первый человек.
Всё изменилось через четыре года. Был ясный день, ни единого облака. Весь мир был охвачен взором Аматэрасу. Хидэаки отправился с императрицей собирать дикие цветы. Их мать всегда придумывала себе занятия, которые повергали двор в недоумение. Вот и в тот раз: ей принадлежал самый большой сад империи, а ей понадобилась какая-то трава с полей. Но император давал ей полную свободу и своё одобрение, а дети были счастливы к ней присоединиться, потому брат часто сам просил мать взять его с собой.
Но в тот день они не вернулись. С наступлением сумерек отец отправил на поиски отряд, и к утру во дворец привезли бездыханные тела императрицы, принца и четырёх самураев, их сопровождавших. Точнее, то, что от них осталось. Сказали, что они подошли слишком близко к Ши, и их растерзали лесные звери.
Киоко не помнила, как узнала обо всём. И почти не помнила последующие дни. Слёзы и боль где-то внутри, которая разрывала грудь, – вот всё, что сохранилось в памяти, да и то смутно. Горечь утраты быстро сменила пустота, которую вскоре заполнила ненависть. Ей говорили, что виноватых нет. Отец, учителя, даже Кая – все твердили одно: звери редко выходят из леса, но и такое бывает. Видно, в тот день они были голодны. Но Киоко нужно было обрушить на кого-то свой гнев. Она возненавидела лес и мечтала, чтобы отец отдал приказ сжечь его дотла, а потом убить всех животных, что выбегут и успеют спастись. Она тысячи раз представляла себе перед сном, как стоит в первом ряду армии у пылающих деревьев и ждёт, когда появятся звери, убившие Хидэаки, убившие маму. Этой ненависти хватило на несколько месяцев. А потом и она ушла.
После долгих разговоров с Акихиро-сэнсэем и Аими-сан ярость начала отступать. Учитель говорил, что нельзя никого винить за его природу, а наставница напоминала, что грозы в душе бывают, но важно уметь сохранять достоинство, даже когда рушится твой мир. В итоге Киоко с ними согласилась. Она поглубже запрятала воспоминание о смерти родных и больше ни разу не проявила своей отчаянной злости. И ненависть к лесу с его животными остыла. Глупые звери не виноваты в том, что хотели есть. Если кто и мог предотвратить несчастье – точно не они, ведомые животным началом. Нет. Но это могла сделать Аматэрасу.