Торжища у нас устраивали добрые. На рыночный день в Холмищи спешили купцы и мелкие ремесленники как из деревенек, не удостоенных чести заиметь собственную лавку, так и из близлежащих городков, не уступающих размерами нашему. И не сказать, что их манили вкусные цены, нет. Народ всё больше шёл ради развлечений, которые городничий повелел приурочить к торгам. Повелел он их, кстати, для собственной забавы, а не из призрачных надежд возвысить селение. Избалованного богатея сослал в глухомань сам правитель, заподозривший неверную супругу в связи с верным лизоблюдом. Прямых доказательств не нашлось, но косвенных хватило, чтобы Холмищи обзавелись обиженным на весь свет главой, а столица лишилась одного из толстосумов. Супруга правителя, кстати, по слухам, быстро утешилась, так что вскоре ожидалось пополнение верхушки власти и в других отдалённых уголках страны.
Как бы там ни было, рынок разросся, занимая по обычным дням половину главной площади, а по праздникам — всю целиком, перебродившим тестом выползая за её границы в щели разбегающихся улочек.
— Какая молодёжь прыткая пошла! — с восхищением прокомментировал Вис, сцапавший тощее запястье мальца с выбитым передним зубом. Просто так хватать чужих детей вор бы не стал, но коль скоро вышеобозначенная конечность обнаружилась в его собственном кармане, посчитал, что имеет на это право. — Кошель при поясе, малой! Пора бы уже в твоём возрасте это сразу подмечать.
Затеряться в толпе мальчишке не удалось, поэтому он предпочёл убедительно сыграть дурачка: выпучил глазёнки и испуганно заблеял:
— Простите, дяденька! Потерялся, обознался, с батькой спутал…
Шансов, что папаша белобрысого мальца состоял хотя бы в далёком родстве с медноголовым Висом было немного, но рыжий всё равно сочувственно поцокал:
— Ох, бедняженька! В такой толкотне и не отыщешь ведь теперь! А пойдём-ка мы тебя к стражникам отведём, они-то точно помогут!
И прежде невзрачный парнишка сбледнул окончательно.
— Помилуйте, дяденька! Батька осерчает! Туточки ждать велел, ежели хоть с места сойду…
А они ведь и правда похожи. Не внешне, конечно, нет. Чем-то неуловимым, ускользающим от взгляда, как белый кончик лисьего хвоста. Шустрые, хитрые, полные жизни. Мальчишки… Я не утерпела. Прикрыла козырьком ладони глаза от солнца, принялась высматривать кого-то впереди:
— А и не надо никуда идти! Вон они и сами в нашу сторону…
Мальчишку как ветром сдуло. Держи Вис крепче — оставил бы в хватке рукав. Но рыжий отпустил воришку, лишь наградил ускоряющим движение пенделем.
— Нет, ну видала? — прищёлкнул пальцами он. — Молоко на губах не обсохло, а уже во взрослое ремесло лезет!
Кто бы говорил! Рядом со мной оба вы…
Я рассмотрела впереди искомую парочку и решительно направилась к ним, распихивая недовольных и наступая на ноги нерасторопным. Вис скользил следом, ни в кого не врезаясь и ни с кем не задираясь, но, когда мы выбрались из переулка на площадь, он уже грыз сахарную булку, которой у него не было минуту назад, а карманы оттопыривались заметно сильнее.
— А сам то? — оскалилась я, отламывая половину хлебца и отправляя в рот целым куском, пока бельчонок не успел запротестовать.
Оладушек я поутру напекла, конечно, немало. Но пока Морис объяснял, к чему клонит, Мелкий успел приговорить большую их часть, а Вис — меньшую. Вон они, голубчики, впереди видны: горняк возвышается над народом на добрых две головы, да ещё и круг почёта у его ног самообразовался — никто не хотел случайно столкнуться со здоровяком. Морис шёл следом, как маленькая лодочка, привязанная к огромному боевому кораблю. Я дёрнулась помахать ребятам, привлекая внимание, но рыжий поймал руку и зацепил за свой локоть, да ещё и прижал, чтоб не вырвалась.
— А сам был вынужден освоить воровскую специальность, дабы выжить в этом жестоком мире после того, как жена-изменница закрутила роман с моим лучшим другом, отобрала имение и выгнала из дома, — трагично вздохнул он.
Мимо подельников ворюга прошёл и головы не повернув. Вроде и успели обменяться короткими понимающими взглядами, а вроде и нет.
— Эй, ты чего? — недоумённо затормозила я. — И откуда уже жена взялась? А жестокий отец как же?
— Ну вот так не везёт мне с семейкой. Тыквочку будешь, нет?
Прилавок с лежалыми осенними тыквами мы и правда проходили, но как рыжий ухитрился утащить с него огромный плод, с трудом помещающийся под мышкой, не заметили ни я, ни продавец.
— А тыкву-то ты зачем стащил?
— В хозяйстве пригодится. Это я того… чтобы навык не черствел. И привычка ещё, — смущённо признался вор. Загребущая лапка потянулась ещё и к колбасной стойке, но тыква начала выскальзывать, так что пришлось смириться и оставить купца необворованным. — Да не суетись ты, сейчас мы площадь насквозь пройдём и с нашими встретимся.
— А чем тебе эта сторона не нравится?
Вис посмотрел на меня сочувственно. Как на бабку, которая, вроде и собеседник интересный, но малость в маразм уже впала.
— Ведунка, ты, когда рыбу удишь, каменья в пруд бросаешь?
Я сощурилась, прикидывая, а не проклясть ли мне этого наглеца, чтобы подавился своим самодовольным тоном.
— Ты явно хочешь мне что-то сказать, но смысл слов меркнет перед желанием дать тебе в морду.
Лучезарно улыбнувшись, вор возвёл это желание в абсолют. Но закончил так же поучительно:
— Рыбку прикормить надо. А удочки — припрятать, чтобы не заподозрила ничего раньше времени.
— А меня спросить, хочу ли приманкой работать, не забыл?
— Нет. А ты разве не хочешь?
Как будто есть, из чего выбирать! Убийца от меня не отстаёт, а без помощи опытных бандюганов я от него вряд ли отделаюсь.
— Хочу. Но ты всё равно меня с ума сводишь.
Он выпустил мою руку и приобнял за плечо, накручивая на палец непослушную прядь. Склонился к самому уху и горячо прошептал:
— Ты даже не представляешь, до чего приятно, когда чувства взаимны!
Я бы придушила его прямо тут, не сходя с места. Но всё-таки свой, знакомый и уже почти родной преследователь — это немножечко лучше, чем таинственный душегуб, способный выскочить из-за угла в самый неподходящий момент. А наверняка ведь выберет неподходящий (для меня, разумеется, а не для себя) — профессия обязывает. Так что сначала стоило разобраться с хозяином короеда, а потом уж думать, куда девать эту троицу.
Ребята и правда знали своё дело. Запах копчатины, который заметил нюхливый Мелкий, не въелся бы в ошейник даже кормись хищник грудинкой на завтрак, обед и ужин. А вот если он жил рядом с лавкой, — другое дело. Дом главного холмищенского мясника пропитался ароматами насквозь, но, когда снимаешь комнатушку у молчаливого бирюка, через несколько дней перестаёшь его замечать. Вот и мой наёмник, видимо, не обратил на аромат внимания или не придал значения. А может, как и я, вовсе не почуял.
Обязанности мы разделили: половина шайки, в лицах Мелкого и Мориса, ненавязчиво вызнали, что квартирант у мясника действительно имелся, что жил с неделю, но со вчерашнего вечера не показывался, хотя, вроде, за стенкой возился. Вторая половина разведывательного отряда — мы с Висом — искали приключений на свои… Прикармливали рыбку, в общем, дефилируя туда-сюда возле мясной лавки и привлекая внимание потенциального наёмника. Идею с засадой пришлось отмести — дом стоял на людной улице и пробраться в него незаметно не представлялось возможным, а откладывать не хотелось уже мне.
Меж лопаток невыносимо чесалось, словно кто-то прижал к спине остриё ножа.
Торгаши побогаче давно выкупили кусок земли на площади, а то и поставили там грубо сколоченные, но старательно расписанные будки, чтобы покупателям издалека видно было — вот эта, ярко-синяя, с тканями, а вон та, алая, как повелось, с выпечкой. Однако ушлые конкуренты, не желающие мириться с болотом одних и тех же купцов, приспособились раскидывать дерюжку прямо у входов в лавки, вторым рядом, и наваливать на них товар. Их, знамо, гоняли. Как лавочники, так и стража. Но турнуть окончательно не удавалось. У одной такой тётки я и задержалась, увлечённая переливающимися на солнце камешками украшений. Что с меня взять? Баба!
Вис беззаботно наблюдал за стекающимися к середине площади людьми. Яркие юбки, платки, шляпы и шапки с крашеными перьями мелькали цветастым хороводом похлеще, чем побрякушки на грубой холстине. Не оборачиваясь, вор подцепил неприметное с виду очелье и подал мне:
— Вот это примерь, к глазам подойдёт.
Торговка сразу засуетилась, дескать, знаем мы таких, сначала примеряют, а потом не заплатят и разряженные уйдут, как ни в чём не бывало.
— К чему такой красавице дешёвка? Хороший муж любе что получше купит! — провокационно заявила она. — Это только жлобы всякие дешёвку предлагают! Ты вот серёжки лучше примерь, милка, с изумрудами!
— Это вот эти изумруды, что ли? — Вис едва удостоил украшение взглядом. — Которые из крашеного стекла?
— Сам ты из крашеного стекла! Не знаешь — не балакай! — возмутилась тётка, но серьги отдавать не стала, припрятала. — Ить умные какие! Сами не разбираются, а туда же, старших учат!
Я поцокала языком, включаясь в спор:
— И правда! Не молодёжь, а срам один!
— Ага, он самый! — весело закивал вор.
Я задумчиво провела рукой над рядом одинаковых побрякушек. Привлекшие сначала внимание цветными искрами, почему-то теперь они казались фальшивыми и смешными, как изумруды из стекляшек. Вроде и надеть можно, и не признает никто, настоящие ли. Разве что такой вот глазастый лис углядит. А всё одно противно…
— А чего это ты грязными руками всё лапаешь? — под носом у торговки подозрительно зашевелились редкие, но не по-женски тёмные усики. — Ты либо покупай, либо нечего загора…
— Язык прикуси.
Последние слова застряли у тётки в горле. Я лучезарно улыбнулась, глядя прямо ей в глаза, и только тут торговка присмотрелась и сообразила, что простая женщина не решилась бы отрезать косу, а её пожелание заткнуться не возымело бы столь радикального эффекта. Но сглаз уже сорвался с языка.