После дневной жары успеть домой аккурат перед похолоданием, растопить очаг и вдыхать дымные кольца горящих в нём травок, задремать, сжимая чашку отвара, — всё это было бы очень приятно. Кабы не одно НО. Или, если быть точной, кабы не три НО: первое, рыжее НО, занимало мою постель, тихонько постанывая при попытках перевернуться, и фыркало, отплёвываясь, каждый раз, когда его поили горьким зельем; второе, рослое НО, постоянно стукающееся макушкой о низкий потолок, уже навернуло всё, что могло навернуть, перебило уйму посуды, устраиваясь в избе, и непрестанно извинялось; третье НО, как само собой разумеющееся, полезло по кастрюлям, устроило набег на соленья и доедало прямо из туеска маринованные грибочки (маленькая ручонка с лёгкостью как входила, так и выходила из посудины).
— С голоду с вами помрёшь, — бурчал Морис, но бурчал для вида и не слишком громко, чтобы не разбудить Виса: рыжий потерял уйму крови и едва-едва уснул правильным и спокойным сном, а не бредовым забытьём, которым мучался с полудня.
Ножичек у наёмника оказался с секретом. Я поняла это сразу, как царапина на щеке вместо того, чтобы подсохнуть, продолжала кровить всю дорогу. Не отволоки мы Виса ко мне или не окажись в городе ведунки, до следующего рассвета он бы уже не дожил. Хотя, не окажись в городе ведунки, он бы и не схлопотал отравленное лезвие в спину.
Больной неловко повернулся и принялся хватать ртом воздух. Я подло воспользовалась ситуацией и плеснула ему в глотку ещё отвара. Немного, чтоб не захлебнулся. Вливать приходилось медленно, чашка едва ли на треть опустела, потому что этот паршивец стискивал зубы так сильно, что хоть ломом подцепляй. Разок я подозвала помочь Мелкого, но тот едва не вывихнул Вису челюсть, разжимая, так что я предпочла запастись терпением. Благо, мазь с плакун-травой, вытягивающей яды, можно наносить сразу на рану, иначе пришлось бы потчевать умирающего с противоположной от рта стороны, а портить героический образ Когтистой лапки не хотелось.
— Подержать? — ломанулся горняк, но по дороге от очага к кровати с грохотом навернул опустевший котелок. — Я случайно! — за ким-то лихом шёпотом объяснился он, когда раскатистый звон утих.
Морис оторвал от ушей ладони и снова переключил внимание на зажатую между колен тару с грибочками.
— Тебя б кто подержал! Сядь и сиди, неслух!
Мелкий и правда опустился на лавку, с противоположного от коротышки края. Чего и следовало ожидать, сидушка накренилась на одну сторону, и Морис соскользнул по ней к тяжеловесному другу, не меняясь в лице. Туесок тоже не выпустил. Обрадовавшись компании, горняк попытался запустить лапищу в угощение, но, конечно же, та не пролезла. Коротышка неуловимым движением шлёпнул друга — и будто вовсе не двигался. Только Мелкий чинно сложил ручищи на стиснутых коленках и глотает слюну.
— Куда вперёд старших? В племени что про такое говорили? — очередной грибочек по изящной дуге отправился в пасть Мориса.
— Не попался, — молодца. Попался — клешни под топор, — глядя в пол, процитировал здоровяк.
— О! — поднял палец Морис. — Воспитательный момент!
Убедившись, что Вис пока не предпринимает попыток самоубиться, я позволила себе размяться и пройтись по комнате. Заодно достала из закромов пряник и как бы случайно перебросила Мелкому. Тот просиял и откусил половину одним махом.
— Добрые же нравы в вашем племени, — заметила я.
— А не, эфо уфе не ф нафем! — Мелкий радостно чавкал, крошки падали во все стороны. — Эфо ф племени горнякоф!
— В твоём, то бишь?
Здоровяк замотал бритой головой:
— Не. Бофе неф. Выгнали!
Я только вопросительно брови приподняла. Не моего ума дело, за что там здоровяка выперли с родных холмов, захочет — расскажет, а я послушаю. Нет — да и ладно.
Но детина равнодушно пожал плечами и в два коротких слова вложил всю свою предысторию:
— Мелкий шибко.
Мелкий! Этот — и мелкий! Да уж, хорошо, что я далеко от родного города не отъезжаю. Оказаться в местах, где этот бугай не котируется из-за габаритов, не тянуло.
— Размер не главное, друг! — внезапно смягчившийся Морис оказался ещё страннее Мориса постоянно задирающегося. Он сочувственно похлопал горняка по огромному бицепсу и добавил, чуть погрустнев: — Уж лучше жить с выбранной семьёй, чем с той, которой противен от рождения.
Коротышка за ножку выудил опёнок из туеска (самый махонький) и примирительно протянул горняку. Тот, расчувствовавшись, потёр кулачищами глаза и вручил обслюнявленный огрызок пряника в ответ. Обнялись и возрыдали.
Впервые мне захотелось сбежать из собственного дома от смущения.
— А ты чего стоишь? — всхлипнул Мелкий. — Иди тоже обнимем!
Я задрала нос, попутно размышляя, имелся ли в предложении оттенок угрозы и не подписываю ли я смертный приговор, выпендриваясь.
— Она лучше меня обнимет, — сипло послышалось из угла.
— Я лучше тебя подушкой придушу, — пригрозила я, возвращаясь к Вису, и сурово нависла над ним, приподнимая отвар. — Пей давай.
— А что мне за это будет? — он пытался улыбаться ехидно и обворожительно, как привык, но на бледном лице гримаса выглядела предсмертной маской.
— Спроси лучше, чего не будет. Тумаков, например, не будет. И вот сюда, — тычок в потемневшую от спёкшейся крови повязку, — давить не буду.
— А-а-а-брл… — в распахнувшийся рот снова потекло зелье. Вис с усилием проглотил (о да, бельчонок, знаю, что невкусно! Я старалась!) и капризно сморщился: — А поцеловать?
Я чмокнула два собственных пальца и приложила к его виску. Издевательски похвалила:
— Умничка, маленький. Не будешь плакать, — спою тебе про котёнка.
— Тёплого и пушистого? — требовательно уточнил Вис.
— Царапучего и прожорливого. Спи давай!
Время капало, как вода с крыши, — часто, едва чутно и неотвратимо. Я всегда слышала, как течёт время. Как жизни рождаются высоко в небе, как стремятся вниз, не понимая, летят они или падают. Как с разбегу, полные надежды, ударяются о землю и смешиваются с грязью. Моя жизнь когда-то оборвалась так же. Моя смертная жизнь.
Для кого-то вечная молодость стала бы бесценным даром. Бабуленька провела множество веков в этом мире, прежде чем наступила моя очередь. И у неё это хорошо получалось. Лучше бы это и дальше была она. Лучше бы она осталась вечно молодой ведункой, а очередной её доверчивый потомок постарел и сгнил в земле. Лучше, чем обречённо наблюдать, как капают чужие жизни.
Дыхание Виса было частым и едва слышным. Но ровным, без надрыва и хлюпанья крови в лёгких. Не все дождинки падают в грязь. Некоторым везёт угодить в реку.
На столе догорела свеча, и огонёк то вспыхивал в последнем усилии, то гас, оставляя после себя тонкую дымную ленту. На лавке, привалившись друг к другу, храпели Мелкий и Морис. Кровать в доме имелась всего одна, а гостей я не любила, так что положить их всё равно было негде. Но не ушли, остались сторожить. Вдруг гадкая ведьма сварит да сожрёт их рыжего приятеля?
Опустевшая чашка от отвара то приподнималась, то опускалась в такт дыханию бельчонка. Я устала и набегалась за день, сил убрать её не нашлось. Так и поставила Вису на грудь.
Темнота прятала одеяло и казалось, что силуэт кружки парит в воздухе, двигаясь по собственной воле.
По собственной воле.
Я опустила взгляд на ладони, но, конечно же, не разглядела бы на них неведомых рисунков, даже если бы они там были — ночь надела на руки чёрные перчатки. Сощурилась на сосуд, мысленно приказывая: «иди сюда!»
Кружка дрогнула и опустилась вниз вместе с грудью больного.
«Ко мне!»
Приподнялась на вдохе.
«Повинуйся!»
Злобное пыхтение тоже не принесло плодов.
Я вперилась в чашку так, точно надеялась продолбить в ней дыру. Выбросила из головы все мысли, попыталась в точности вспомнить убийцу с шершавым ртом, жёсткими пальцами и мерзким бледным языком. Сосуд расплывался, теряя очертания — я даже моргать не решалась, опасаясь пропустить малейшее движение.
— Ты что делаешь? — поинтересовался он шёпотом.
Я процедила сквозь зубы:
— Пытаюсь передвинуть чашку.
Вис снял злосчастную посудину со своей груди и по-простому подал мне:
— Отдохнуть бы тебе, ведунка…
Я рассеянно зацепила мизинцем керамическую рукоятку.
— Помолчать бы тебе, рыжий.
— Ты что, с ума сошла? — изумился лис. — Я же тогда лопну сразу! Смерти моей хочешь?
Я чистосердечно призналась:
— Больше всего на свете. Двинься, а то и правда упаду от усталости.
Наверное, стоило постелить себе на полу. Или, ещё лучше, прогнать туда вора. Или, что совсем идеально, травануть всю неразлучную троицу и забыть, как страшный сон. Но бок у Виса был горячий, а ноги у меня — холодные. А травануть их всех и утром можно, за завтраком. Обещала же Мориса научить зразы готовить…
Рыжий осторожно поднял руку, давая примостить затылок в образовавшейся на плече ямке, и я поленилась вредничать. Подумаешь, поспали рядом. Эка невидаль! Я, может, много с кем рядом спала. И некоторые из них тоже вкусно пахли. Хвоей. И орехами. Вот уж точно — бельчонок!
Мы молчали долго-долго. Так долго, что, кажется, успели уснуть. Наверное поэтому, когда Вис снова подал голос, я не стала едко отшучиваться. Не сразу, по крайней мере.
— Прости, что тебя чуть не убили. Нельзя было ни на шаг отходить. Из-за меня и Мелкий с Морисом опоздали: не знали, за кем следить и что происходит. А потом потасовка эта… Если бы я не отвлёкся на проклятую лошадь…
— Выжили всё равно мы. А умер — он.
— Но заказчика узнать не успели.
— Он бы всё равно не сказал, — я поёрзала, устраиваясь удобнее, но, стоило Вису героически подавить зарождавшийся стон, замерла, чтобы не тревожить рану. О том, что убийцу можно было напоить развязывающими язык зельями, умолчала. Как и о том, что часть из травок, оказывающих схожий эффект, успела добавить и в отварчик для вора.
— Прости. Ай!
— Я случайно! — я поспешно с головой нырнула под одеяло, проверяя, не открылась ли язва.