— Это мы с ребятами готовы к гостям. Но когда-нибудь нас может не оказаться рядом.
Я не стала говорить, что это всё равно рано или поздно случится. Что ведунки живут очень долго (если не пытаться их убить, разумеется), а люди, такие как он, избежали этого проклятья. Я просто кивнула:
— Да.
— Ну что, парни, двинули? — неестественно жизнерадостно поинтересовался рыжий.
— Ыгы! — вот за что люблю Мелкого: как псина, в восторге от любой идеи и всегда готов погулять. — Только страже этих засонь по пути сдадим!
— Поволочешь сам, — сварливо уточнил Морис. — Я предлагал на заднем дворе закопать. Грибы на них ох как хорошо росли бы!
— Тогда ты поволочешь сено, — не стал спорить горняк.
— Вот ещё! — охапка светоч-травы была размером с коротышку и, хоть весила немного, идти всё равно мешала. Но тащить надо было: в праздник костров её раскупали, сколько бы я не заготавливала, когда сходил первый снег. А всё потому, что, вплетённые в венок, травки приманивали светлячков, танцующих полной волшебства ночью. Наденет девка убор, покрасуется днём цветами, а вечером, уставшие от брачной пляски и захваченные в плен ароматом, светлячки слетятся на него, как маленькие звёздочки. И станет красавица расхаживать подобно Лесовке: таинственная, манящая, с искрами в распущенных волосах…
Когда-то невыносимо давно такая ночь поделила моё сердце надвое. Одна кровоточащая половина осталась на месте, вторую унёс тот, воспоминание о ком холодит затылок.
Я с удовольствием просидела бы дома до завтра, прячась от всеобщего веселья, гуляний и песен. Но торговля в праздник костров шла особенно бойко, а признать, как сильно тянет забраться под одеяло и выть, я не могла.
— С чего мы вообще должны это всё переть? Какая нам выгода?! — возмущался пук светоч-травы с ножками Мориса, семеня по узкой улочке и уворачиваясь от шаловливых девок, норовящих вырвать из связки травинку на халяву.
Лис оказался ловчее прохожих девок, наклонился, выхватил стебелёк и заложил за ухо. Бутыльки в корзинке даже не звякнули от рывка!
— Не всё на свете строится на выгоде, Мори, — напутствовал он, — некоторые вещи мы делаем просто потому, что хотим помочь дорогому другу…
— Его Варна заставила! — наябедничал Мелкий, поудобнее перехватывая оглобли в тележке для перегноя, доверху нагруженной неудачливыми убийцами.
— А я заставлю вас! — самодовольно подтвердил рыжий.
Засмеялись. Все смеются — день такой. Солнечный, счастливый. Пахнущий свежим сеном и медовухой. И музыка угадывалась ещё до того, как стала слышна, и тянуло кружиться, как в детстве, и скакать по нагретым камням мостовой, и присоединиться к стайке молоденьких, только-только в женский возраст вошли, девчонок, заговорщицки перешёптывающихся в тени выстреливших липкими цветами деревьев. Наверняка первый год, как их пообещали не гнать домой после дневной ярмарки, разрешили остаться на самую интересную, взрослую часть празднования, где не возбраняется скинуть платье да помиловаться с любимым, а то и просто понежиться со златокудрым незнакомцем, а на утро забыть, не вспомнить и не жалеть. Всех тянуло веселиться.
Всех — но не меня.
Я ненавидела праздник четырёх костров!
Ненавидела букеты, подвешенные над каждым окном, венки и танцы, ненавидела светоч-траву и слетающихся на неё, глупых, наивных, заворожённых и околдованных светлячков. Светлячков, которые с рассветом, отженившись, складывают крылышки и пеплом падают вниз, как маленькие отгоревшие звёзды.
— Уйдём на соседнюю улицу, — попыталась свернуть я, но Вис заупрямился.
— Зачем? Тут же самое веселье!
Вскоре мы и правда поравнялись с весельем — от него-то я и пыталась ускользнуть, да не вышло. Стоило ворам различить увешанный цветными лентами столб, который победоносно несли два крепких парня, все умные мысли из их голов повылетали. Да и как бы они там удержались, когда концы лент легко придерживают откровенно одетые девушки, когда песню они поют заводную, а скачут так зажигательно, что хочешь-не хочешь, а притопывать в такт начнёшь.
Мелкий не отказал себе в удовольствии: вместе с телегой и лежащими на ней бездыханными скрученными наёмниками, ринулся в толпу, неуклюже, но старательно, приподнимая ноги. То правую задерёт повыше, то левую, а телега опасно раскачивалась и скрипела. Кто постарше в процессии, в пляс не пускались, предпочитали звенеть струнами и дудеть в дудки (в лад, не в лад — не всё ли равно?). От горняка они едва уворачивались, но, кажется, вовсе не пугались. Никто беды не ждал — день такой.
— Колесо отлетит — сам будешь новое прилаживать! — сварливо пробурчал Морис, пытаясь обогнуть толчею, чтоб не затоптали.
Но девки, завидев охапку светоч-травы, напротив, втянули коротышку в хоровод, закрутили, смеясь и по очереди чмокая в щёки и лоб разукрашенными губами.
— Руки, руки убрали! — хозяйственно защищал карлик пук травы, но от поцелуев не отмахивался и к тому моменту, как мы добрели до конца улицы, уже и сам лихо подпрыгивал, размахивая поредевшей связкой.
Шли мы к городским воротам. Так уж заведено, что раз в год, когда жара окончательно устоится, а огороды засадят, Холмищи собирались на большой праздник, дабы почтить богов, а заодно попросить о добром урожае и родящей земле. Под шумок и о женихе помолиться можно, и о богатстве. Выпить, конечно, да закусить. Ярмарка, опять же, торги хорошие (это уже по моей части). Да и просто повод отдохнуть, забыв обо всех невзгодах и без осуждения и сплетен дать волю желаниям.
С четырёх концов городка молодёжь несла по праздничному столбу, посвящённому каждому из богов: хозяюшке Туче, владычице Луже, Лесовке да Угольку. Мы, так уж вышло, прибились к Лесовкиному шествию. В честь покровительницы растений и животных зашкуренный столб украсили лоскутами на манер распустившихся цветов, яркие ленты развевались на ветру, а девки и парни в одних сорочках, как дикие звери в гон, пели, кричали и смеялись.
На выходе из города стражники для вида поупрямились. Не традиции ради, а из одной зависти: им-то до вечерней смены сидеть на солнцепёке, вдыхая запах костров и угощения с луга у перелеска. Всё равно что стоять в стороне во время бурного застолья: слюнки глотаешь, а попробовать не можешь. Я обычно на праздниках стояла так же, да только, в отличие от бедных мужиков, добровольно.
— Какой-такой праздник? Не знаем никаких праздников! — самый молодой из охранников привлёк к себе ближайшую девчонку, усадил на колено и, не стесняясь, поцеловал в губы. Другая тут же уселась на вторую ногу — и тоже заслужила поцелуй.
— Как не знать? От ворот полянка как на ладони — вон уже и костры видать! — смеялись девушки.
Напарник молодого, добродушный старичок, нарочно вызвавшийся сегодня сторожить, чтобы подменить горячего внучка, отпросившегося на гуляния, приложил ладонь козырьком к глазам:
— Где ж костры, дочка? — посмеивался в усищи он, глядя аккурат на три дымных пуповины, ровно, гладко уходящие в небо (добрый знак!). Народу на площадке уже собралось будь здоров. Кто-то хотел лично посмотреть, как возжигают костры, кто-то занимал выгодные места для торговли, а кто-то ещё с ночи праздновал. — Не видать никаких костров!
— Тятенька, ну пропустите! — взмолились красные от натуги парни: столб всё ж тяжёлый, и тащить его, хоть и честь, но та ещё морока. — А вас наша первая красавица расцелует!
— Расцелуем! — наперебой принялись обещать девки. — Ой как расцелуем!
Стражник морщинисто прищурился — от глаз в стороны разбежались добродушные глубокие складки.
— Тю! Пигалицы! Вы, небось, только титьку мамкину сосать отучились, куда вам целоваться! Вот кабы настоящая баба попросила, знающая, что делать… — подмигнул мне и сразу отвернулся.
Я сцедила улыбку в кулак. Когда усач ещё вместо усов носил юношеские прыщи, он приходил к ведунке лечить заикание. Я с тех пор не изменилась, а вот он — будь здоров.
— Ну-кася, расступись, молодёжь! — пробила себе дорогу старческим пузиком баба Рора. Она сунула в карман передника деревянные ложки, которыми немузыкально трещала всю дорогу, по привычке вытерла об него ладони, хотя и руки в кои-то веки не были испачканы мукой, и сам передник дыбом стоял, как его накрахмалили. Подбоченилась: — Иди поцелую, старый хрыч! А то смущает, вишь ты, девочек молоденьких! Уж я-то уважу, знаю, как надо!
Усач на попятный не пошёл.
— Другое ж дело! — и привлёк к себе старуху.
Поцеловал громко, сочно. Вытер усы и отпустил.
— Ох, батюшки! Ажно молодость вспомнила! — удало притопнула зарумянившаяся бабка, забыв поохать из-за больной поясницы.
— Ну проходите, коли такой хороший налог платите! — подкрутил ус стражник и посторонился.
Колея сбегала по холму вниз и снова взбиралась, уже на следующий. Городок звался Холмищами не просто так: он стоял посреди разномастных зелёных горок, как избушка среди болотных кочек, а серая пыльная лента дороги обманчиво вихляла, то показываясь сбоку, то снова ныряя за пригорок. Приезжие ругались. Мол, и напрямик не проехать, и по низине не проложили ровного пути. Но всё равно исправно посещали наши торжища и праздники. И сегодня тоже то тут, то там виднелись тёмные пятна на серых полосках, обвивающих холмы. То путники — пешие, верховые, с поклажей — спешили на праздник четырёх костров.
Мелкий не выдержал, разулся. Свою нелёгкую ношу он сдал стражникам к неудовольствию последних: придётся куда-то преступников девать, даже издалека весельем не полюбоваться. Сам же горняк маялся, не зная, как теперь выплеснуть молодецкую силушку — утренняя стычка его только раззадорила. Пыль ухала под его ножищами, вспархивала тучами, завивалась вихрями и оседала на сапоги идущих следом.
— Смотри на камень не наступи. Порежешься, — одёрнула я горняка и прежде, чем Вис успел отпустить ехидный комментарий, сама прикусила язык. Тоже мне, мать семейства!
— А то рыдать начнёшь, как дитё малое! — фыркнул, поддерживая меня, Морис. Он тоже хотел разуться, но, в отличие от приятеля, носил не стоптанные безразмерные лапти, а туго зашнурованные высокие башмаки. Это присаживаться надо, ковыряться… Долго! Поэтому предпочитал сварливо переругиваться и тихонько завистливо вздыхать.