Он опустился на колени рядом, поцеловал. Шею, плечи, грудь… Стиснул, прижал, как прижимал страстными ночами. Только на этот раз — холодно, как опостылевшую надоедливую жену.
— Понимаю, милая, всё понимаю. Ну давай же, наколдуй. Всё у нас получится! Теперь — получится. Больше ничего не мешает!
Пальцы полезли под рубашку, грубо, настойчиво. Задрали подол, забрались выше колена.
— Я любила тебя больше всего в мире, — до чего же страшно вслух произносить то, что мы оба только что поняли… — А ты любил меня хотя бы мгновение?
— Милая! — пьяный, болезненный поцелуй, а мои губы не шевельнулись в ответ. — Милая, сладкая, нежная! Ну конечно же! — ещё поцелуй, и ещё. Отвратительный, как если бы слизень заполз на обнажённое плечо.
— И больше всего на свете я хотела бы сделать тебя бессмертным. Просто потому, что ты просил.
Он отпихнул меня, вскочил, отбежал, пнул подвернувшийся камень. Тот с едва слышным шелестом скользнуть по расщелине вниз.
— Ну так сделай, Варна! Сделай, будь ты проклята! Сделай меня бессмертным, упрямая ты ведьма!
Внутри меня и правда поселилось нечто новое. Неведомая сила, знание, чужая воля, оказавшаяся сильнее воли глупой влюблённой девки. И она, воля тысячи предыдущих ведунок, заставила меня подняться и, покачнувшись, устоять.
— Нет, — я произнесла твёрдо и громко, но добавила едва слышно, умоляя простить это неуместное упрямство: — Как бы сильно я этого ни хотела.
Он замер спиной ко мне, и я не видела, что творилось с любимым лицом. Он стоял так бесконечно долго, а я не могла шагнуть вперёд, размять напряжённые плечи, попросить прощения…
— Будь ты проклята, ведьма!
Лучше бы он не поворачивался. Лучше бы я запомнила его жаркой полной любви ночью, а не тогда.
Лучше бы треклятая сила молчала. Лучше бы не говорила моим ртом, не застилала рассудок кипящей магией. Лучше бы не была…
Пустые. Некогда полные любви и желания глаза стали пустыми ледяными омутами. Он приблизился. Быстро, отрывисто. Повторил безнадёжно:
— Будь ты проклята! Чего ты хочешь от меня, ведьма?!
И толкнул.
Мёртвые повторяют, что смерть становится освобождением. Я спрашивала. Наверное, они врут.
Я покачнулась, взмахнула руками… Но они, что обломанные крылья, не удержали. Зашептал щебень, скатываясь в ущелье, зашептались, переговариваясь, мертвецы на кладбище, решая, принимать ли к себе новую…
— Варна! — он дёрнулся, попытался ухватить… но задержался. На краткий миг. На полвздоха, которого хватило, чтобы дать мне свалиться.
Миг полёта — и боль. Невыносимая, выворачивающая наизнанку, не дающая вздохнуть.
Изрезанные тенями склоны камней, чернеющее небо и светлячки, отмечающие праздник четырёх костров.
Тёмный силуэт в хороводе огней. Тень того, кого придётся оставить в прошлом, на фоне провала неба. Я смотрела на него, не в силах пошевелиться, сломанная, умирающая.
И высокий напуганный голос. Из него получился очень плохой убийца.
— Передай мне дар, ведьма.
Голос дрожал.
Он всматривался в расщелину, пытаясь понять, жива ли я, дышу ли. Пробовал ногой склон, но побоялся спускаться — высоко, ненадёжно, того и гляди шею ненароком свернёшь.
— Варна, ты жива? Милая?
Я была жива. Хоть и мечтала умереть. Молчала, глядя на силуэт в обрамлении живых звёзд. Слёзы текли, обжигая веки, перечёркивая виски. Лужа крови величаво растекалась ореолом, как пролитое молоко.
— Сама сказала, что не умрёшь, пока не передашь дар! Отдай его мне, ведьма! Ты ведь не хочешь страдать?
Вряд ли ты сделаешь хуже, любимый…
— Тебя уже не спасти, понимаешь? Понимаешь? Варна? Варна?
Он так и не спустился. Шепоток мелких камешков. Последнее безнадёжное «Варна?» — и оглушающая, звенящая тишина.
Осталось только чёрное небо, сверкающий рой светлячков и проклятая ведьма, мечтающая умереть.
Я проснулась перед рассветом. Спала ли вообще? Нарочно не шевелилась, глядя в потолок, оттягивая мгновение. Удастся ли двинуться или, как тогда, придётся унизительно лежать несколько дней, прежде чем магия затянет раны сломанной девчонки и отправит её жить новую жизнь? В этой новой жизни девчонка поклянётся не доверять больше никому. А чтобы не забыть, чтобы через десять, двадцать, сто лет помнить, она вернётся к расщелине, в которой умерла, и отмахнёт тяжёлую косу по самый затылок. Поднимет с земли и зашвырнёт вниз. Туда, где твердыня с лихвой напиталась её кровью.
Осторожно, на пробу, шевельнула пальцами, ожидая боли или, того хуже, ожидая не почувствовать ничего. Но кошмар отступил — пальцы шевельнулись. Я повернула голову и удивлённо наблюдала, как они, один за другим, сгибаются, как напряжённая ладонь приминает подушку.
— Эй?
Но ответа не дождалась. Некому было отвечать.
Вчера я вернулась домой до окончания праздника, злорадствуя, что рыжий вор обязательно простудится и вынужден будет клянчить лекарство. Нарочно мстительно задвинула щеколду и улеглась спать. Одна. На узкой кровати, которая вдруг показалась огромной и холодной.
Этой ночью не мешали ни громогласный храп Мориса, противоречащий его скромным параметрам, ни сонное бормотание Мелкого, ни шаловливые лапки бельчонка, то и дело норовящие забраться под рубаху. Не мешало ничего. Потому что никого и не было.
Проворочавшись до полуночи, я фыркнула и отворила дверь. Постояла, сурово зыркая на грядки, заботливо прополотые постояльцами. Укроп, казалось, поник от одного моего взгляда, но виноватого рыжего или упившегося коротышки в бороздах не обнаружилось. Я выругалась и вернулась в кровать, оставив дверь не запертой, вопреки здравому смыслу и предостережениям вора.
Но ночью они так и не вернулись.
Не вернулись и к утру.
«Мы уезжаем завтра на рассвете, ведунка»…
Я резко села, откинув ошмётки кошмара вместе с одеялом.
Не блефовал!
— Эй! — но ни полки, с которых кто-то ответственно стирал пыль последние недели, ни веники сушёных трав, ни огромный котелок в очаге, купленный Висом вместо моего, на одного человека, не отозвались. — Ну и проваливайте!
Я вскочила, не умываясь, не причёсываясь, натянула первую попавшуюся одежду, продолжая ругаться сквозь зубы:
— Чтоб у вас ноги поотнимались! Угрожать он мне будет! Шантажировать! Молоко ещё на губах не обсохло ведунку шантажировать! Да чтоб вас… Да я вас сама! Всех троих! По очереди! Уши оборву, засушу и на стену повешу! Как трофей! Думаете, напугали? Передумаю, думаете? Да шиш вам!
И, противореча сама себе, закидывала в дорожную сумку всё, о чём удавалось вспомнить. Зелья летели вперемешку с артефактами, без должной упаковки, без аккуратности; посуда и одежда; памятные мелочи; узелок с заначкой и надкусанный бутерброд, который я так и не доела с вечера, пока сумка не затрещала по швам.
А солнце, нетерпеливое, непреклонное солнце не желало оставаться за горизонтом. Оно ползло вверх и поторапливало. Розовые лучи осветили крыши, пронзили темноту закоулков, вспугивая крылатые тени.
Они сбежали, как явились, — налегке. Тоже мне воры! Даже ограбить не удосужились на прощание!
Ох, как же я мчалась! Точно по пяткам хворостиной стегали! Через заборы, чужими огородами, чтобы сократить путь, вспугивая сонных кур и заставляя недоумевать дворовых псов. Дорога не стелилась под ноги, а, казалось, подталкивала, ускоряя. Как бы не вывернулся из-под сапог камень мостовой! Ох, и пропашу же тогда носом колею — весь следующий век не забуду!
Маленький покосившийся домик, который снимала троица, остался на месте, приютившийся меж двух громадин. Да и куда бы ему деться? Вот и разобидевшимся парням деться некуда, кроме как сюда. Тут у них и вещи какие-никакие остались, тут и переночевать можно, чтобы выехать на рассвете.
Но у запертой калитки меня ждал иной сюрприз.
Фигуристая женщина с длиннющей пышной косой бросилась мне навстречу, забыв на земле свёрнутую курточку, на которой сидела.
— Варна, золотая моя! Спасительница!
Я в последний момент увернулась, дабы избежать крепких объятий продажной (и успешно продающейся) бабы.
— Что-то не там ты меня дожидаешься, Тифа.
Попытка обогнуть женщину и прорваться ко входу ни к чему не привела — она повисла на мне, как репей, сбивчиво что-то объясняя.
— Я не тебя… Я этих… Я к нему со всей душой, а он… Ну ты же понимаешь, тоже ведь баба! Нет, ну представляешь! Я ему деньги, а он через костёр — и был таков… Да я же всю ночь его… а он… я поспрашивала, проследила. Вижу — сюда зашёл. Да не успела — калитка заперта. Но он там, точно говорю! Не выходил! Я же следила! С полуночи тут, а он…
Я почти что и не слушала. Ну надурил рыжий Тифу. Я вот даже и не осудила бы. Тифа сама кого хошь… и надурит тоже. Мало ли, какие у неё дела к Когтистой лапке? Оправдывать вора я не собиралась, помогать жрице любви — тем более. Но и мешать не стала. Ногтем нацарапала перечёркнутый круг на захватанной отшлифованной дощечке калитки, скороговоркой протараторила заговор — щеколда щёлкнула и отвалилась. Хотя гвозди её удерживали настолько ржавые, что хватило бы и просто с силой потянуть.
Я вошла. Тифа следом. У двери в дом и колдовать не пришлось — её лишь притворили, а не заперли.
Шлюшка ахнула и, предварительно проверив, чтобы скамейка оказалась точно под задом, осела.
— Обманул!
Да уж, сюда воры точно больше не вернутся. Ни одеяльца не оставили, ни старой шапки. Только посуда не по местам расставлена: что разбито впопыхах, что просто на полу валяется, а что и заботливо убрали в полки. Но, главное, дверь в комнатушку распахнута, как и дверца из неё, которую я приняла бы за кладовую. Нет, не кладовая. Второй выход, замаскированный выцветшим ковром. Теперь ясно, почему воришки сняли именно этот дом — более удобного места для быстрых сборов и побега не придумать.
Собранная сумка вдруг начала невыносимо оттягивать плечо. И на кой я столько в неё напихала? На кой вообще собиралась, чего ждала? Что троица преступников присядет на дорожку в надежде, что ведунка передумает и явится в последний момент? Да ведунка сама не знала, что придёт! Ведунка до сих пор считает, что, застань здесь парней, плюнула бы в бесстыдные физиономии и лишь ещё раз заявила, что не собирается ехать с ними невесть куда!