Тифа горестно раскачивалась из стороны в сторону.
— Обманул, подлец! — повторила она, хватая меня за рукав.
— Дорогая моя, с твоей профессией ждать от мужчин честности не приходится. Что рыжий ещё натворил? Не заплатил? Кошель срезал? — я порылась в суме и впихнула ей несколько серебрух, но Тифа отрицательно замычала, не взяла денег. Напротив, сунула ладонь между грудей и вручила две тёплых крупных монеты мне.
— Варна, ты же с ребятами дружишь! Верни рыженькому денежки-то, мне ни к чему. Скажи, мол, Тифа сильно прощения просит, не ожидала, что ночь будет… так хороша.
Случилось страшное: прожжённая… Тифа покраснела! По-настоящему, как девица, впервые пообжимавшаяся с парнем. А мне стало ещё противнее. Всё успел, подлец. Одну бабу порадовал, а потом ко мне явился. За продолжением. Сумка соскользнула с плеча, ударилась, внутри что-то звякнуло и разбилось. В сумке ли?
А она продолжала:
— Ты передай, что я сильно прошу прощения! Ну не думала… Ляпнула, не сообразив… У меня никогда не было мужчины таких… габаритов.
Я закатила глаза:
— Знать не хочу про его габариты!
Вырвала руку и уже почти вышла из дому…
— Глупо пошутила над ним, знаю… Да и кто бы не пошутил? Ну коротышка же! А он так сразу рассердился, так раскричался… Да кабы знала…
Я остановилась у порога, придержалась за наличник, якобы равнодушно уточнила:
— Так это тебя так ночь с коротышкой впечатлила?
— А то как же! Я ж что подумала: раз он сам такой мелкий…
— Он не Мелкий, — машинально поправила я.
— Ну да. Вот я и подумала, что он… ну… вообще мелкий. В целом. А он… такой мужчина! — взгляд Тифы мечтательно затуманился.
— А рыжий?
— А рыженький заплатил, да. Говорит: порадуй друга, а то у него что-то не клеится ни с кем…
— И ты с ним не…
— Нет, ну предлагала, конечно. Даже со скидкой. Отказался. Мужики, кто их разберёт, — проворчала Тифа. — Ну так ты верни ему денежки-то. Вернёшь, Варна? И передай Морису, дескать, Тифа кланялась и благодарила. И… — румянец сгустился и переполз со щёк на лоб и подбородок. — Если ещё понадобится, я его жду. Бесплатно… Или, если есть надобность в деньгах, заплачу. Передашь, Варна?
Я подхватила сумку и вышла во двор.
— Передашь? — требовательно донеслось сзади.
Я пообещала:
— Обязательно. Если свидимся…
Бежать дальше сил не осталось. Я шла нога за ногу, понимая, что не угадаю с дорогой, что не успею найти и оседлать коня, даже если вдруг чудесным образом сходу окажусь прекрасной наездницей. А ни единой ценной для них вещицы, чтобы отыскать троицу при помощи ритуала, я не сберегла. Да и были ли они у них, те вещицы? Воры бросали нажитое так же легко, как и крали, ни к чему не привязываясь. Сохрани я хоть что-то, что дорого им, как был дорог щегольской кожаный плащ или смешной рисунок на листке, сделанный наивным здоровяком… Но нет. Не додумкала.
До ворот я всё-таки добрела. Чтобы очистить совесть, постоять возле дремлющего стражника, разглядывая холмы и ленту дороги, на которой уже не видать ни единой движущейся точки. И, не отвечая на приветствия и вопросы, отправилась домой. В холодную, продуваемую сквозняками маленькую избушку. Чтобы закрыть дверь, как крышку, усесться, скукожившись, у стены и, наконец, насладиться долгожданным одиночеством.
Кто-то сторонний внутри меня отметил, что, кажется, дверь я притворить не успела — так и оставила нараспашку, убегая. Теперь закрыта. Что ж, ветром, видно, захлопнуло. А лучше пусть внутри поджидает очередной вооружённый подарочек от таинственного зложелателя! Не расстроюсь!
Но предположить, какой именно подарочек притаился внутри, я, конечно, не могла.
— Вяжи её! Хватай!
— Так кусается же!
— А то я не знаю, как она кусается!
— Ну ты-то, конечно, знаешь!
С пыльным мешком на голове думалось плохо. Но не узнать эти три голоса я не могла. Сердце позорно заколотилось, но с языка сорвалось уже ставшее привычным:
— Да вы обалдели никак, придурки?!
Все шесть удерживающих меня рук разом исчезли. Одна из них, самая шустрая и неугомонная, приподняла край мешка. Под мешком обнаружилась недовольная всклокоченная ведунка с ехидно приподнятой бровью, ожидающая разъяснений.
— Пришли тебя похищать, — пояснил Вис с таким видом, словно ещё и награды ожидал.
Я поинтересовалась:
— И как успехи?
— Знаешь, — рыжий наклонился ко мне, приложил ладонь ко рту и доверительно сообщил: — По-моему, довольно успешно.
— Неужели?
— Ну… — мне даже не нужно было прослеживать взгляд Когтистой лапки. Конечно, он смотрел на свалившуюся в пылу сражения сумку, выдающую поспешные сборы.
Радость выказал только Мелкий:
— Ты поедешь нами! — едва в ладоши не захлопал, но тут уж Морис дёрнул его за штанину и коротко мотнул головой, велев заткнуться.
Вис понимающе ухмыльнулся и повторил, обращаясь ко мне:
— Поедешь?
— И не подумаю! — скрестила руки на груди я.
— А вещи собрала просто так, от нечего делать?
— Именно.
— И нас искала по всему городу, чтобы попрощаться?
— Сказать, чтобы не возвращались.
Вис сочувственно вздохнул и пробормотал:
— Иногда думаю, что мои ухаживания слишком навязчивы, — дёрнул мешок, снова закрывая мне голову, и подвязал его верёвкой, оставив торчать снаружи одни ноги. Хлопнул по заду и весело закончил: — А не, фигня! Нормальные у меня ухаживания!
Иллюстрация
Иллюстрация от Ланы Новиковой, благодарности от меня. А что скажут читатели про такую визуализацию?
Глава 20. Скажи мне, кто твой друг
— Если вам всё равно, куда ехать, почему бы не отправиться на юг, к теплу?
Вся романтика побега, будоражащее кровь нетерпение и вдохновение новой жизни исчезли, стоило потрястись в телеге пару сотен вёрст. Им на смену пришли сварливое бубнение и недовольство. Вдобавок, в первую же ночёвку в поле я ухитрилась простыть, и теперь после каждой брюзгливой реплики вынуждена была якобы незаметно вытирать нос рукавом. Вылечиться липовой настойкой, коей в брошенном доме осталось несколько десятков бутыльков, не представлялось возможным: рассудив, что жара в этом году ранняя, а лето вот-вот войдёт в свои права, я запихнула в сумку лишь одну склянку с лекарством, которая, по Великому Закону Подлости, вдребезги разбилась во время беседы с Тифой.
Вис, лежащий у моих ног, вроде как прикрывший широкополой шляпой лицо, не глядя вытащил из кармана платок (надеюсь, это был именно он!) и подал мне. Фыркнуть и отказаться не позволил радостно наполнившийся соплями нос.
— А разве я говорил, что нам всё равно? — изумился рыжий.
— Ты говорил, что надо бежать из Холмищ подальше.
— На север — это подальше.
— А на юг — поближе?! — съязвила я. — И, раз уж увёз с собой прекрасную даму…
Вис приподнял шляпу, чтобы скептически меня осмотреть — лохматую, замызганную и с шелушащимися губами.
— Да, прекрасную! — авторитетно повторила я, опустошив нос в предложенный платок, скомкав и запустив им в Когтистую лапку. — В общем, мог бы экипаж нанять поприличнее. Я уже отсидела всё, что можно, и начала отсиживать то, что нельзя.
Телега подскакивала на каменистой дорожке, забирающей всё выше. С каждым часом холмы росли и лысели, зияя сначала каменистыми провалами, потом проплешинами; вдалеке виднелись и вовсе полноценные горы, похожие на облысевших дедков с сиротливыми островками зелёной поросли в ушах и ноздрях.
— Лошадь была одна, а нас — четверо, — спокойно пояснил рыжий. О продаже норовистой кобылы, выигранной на торжище, он втайне жалел, хоть и не признавался. Но необъезженная, да к тому же, настолько приметная лошадь (и да, одна на четверых!) принесла бы в пути не больше пользы, чем Мелкий, втихаря разоряющий сумки с провизией. — А с полученных за неё денег нам ещё неизвестно сколько предстоит жить. Хотя мы, конечно, путешествовали бы с куда большим комфортом, если бы госпожа наследная ведунка соизволила…
— Деньги главы семьи — это деньги семьи. А моя нычка — это моя нычка, — отрезала я, звякнув кошелём. О том, что сама не оплатила подобающий почтенному возрасту экипаж, я тоже скорбела, но, как и Вис по Норовистой, вздыхать себе не позволяла. Да и поздно уже: попроси мы развернуться молчаливого глуховатого слепца-возницу, неспешно развозящего по селениям остатки (скорее, останки) перезимовавшего плесневелого зерна, он бы сбросил нас с повозки так же невозмутимо, как пустил.
— Вообще, я хотел сказать «соизволила бы обворовать того купца на выезде», так что нычка пусть остаётся на твоей совести.
— А купец — на твоей.
— И она вполне это выдержит!
Мешки с зерном заворочались, вздулись и явили помятого Мориса, решившего доспать упущенное ночью в пути.
— А ежели ногастой что не нравится, — проворчал он, — дорожка вон она! — он сплюнул под колёса, но именно в этот момент (чисто случайно, хо-хо!) телега подпрыгнула на камешке, и челюсть коротышки звучно звякнула. — В обратном направлении, не заблудишься! — невнятно закончил он, бережно ощупывая подбородок.
Я мстительно запустила к коротышку крепеньким яблочком, до которого пока не успел добраться горняк.
— Не ревнуй, Мори! На твоё место главного ворчуна команды я ни в коем случае не претендую!
— Команды! — Мелкий выдавил столь широкую улыбку, что, если бы возница оглянулся в этот момент на восседающего прямо за его спиной здоровяка, предпочёл бы кубарем скатиться в колючий облезлый куст на обочине. — Мы команда, ага!
— Это трое — команда! — не унимался Морис, пытаясь надкусить яблочный бочок и страдальчески морщась. — А четверо — уже толпа.
— Что ж, — я напоказ вздохнула и утёрла совершенно сухие глаза. — Ты прав. Мы будем по тебе скучать. Зато как Тифа обрадуется!
При звуке прекрасного имени Морис сначала нырнул в ворох поклажи — только округлый зад торчать остался, и только потом сообразил, что угроза больше походит на шутку. Как выяснил на собственном опыте коротышка, от удовлетворённой женщины сбежать в разы сложнее, чем от неудовлетворённой. Главная холмищенская профурсетка отправилась сторожить возлюбленного к выезду из города, справедливо рассудив, что рано или поздно Морис через ворота проедет. А дождавшись, попыталась сдёрнуть его с тюков и почти успешно запихать в авоську, предварительно заткнув рот чем-то подозрительно кружевным. «Дорогие друзья» при этом скалили зубы и утверждали, что не могут ра