зобрать ни слова в мольбах о спасении, а я так и вовсе предлагала вознице ускориться, пока коротышка не вырвался и не нагнал нас. За что теперь и расплачивалась. Карлик, конечно, маленький, а мстительности в нём на двух горняков хватило бы.
— Ты мне тут не угрожай! — потряс он крошечным кулачком. — Мы тебя саму не звали!
— Звали, — лениво поправил Вис.
— Очень звали! — подтвердил Мелкий.
— Но она же отказывалась! — Морис оскорбился так, как будто ему открыли, что медовые леденцы не на берёзах растут, а стоят денег. — Вот почему передумала, а?
Я покосилась на бельчонка. Лежит с невозмутимым видом, ногу на ногу закинул, мерно посапывает… Сама невинность! Вот точно что-то задумал!
— Меня кое-кто переубедил.
— Угу, — добавил рыжий, не снимая шляпы с лица, — красавчик, обаяшка, с обворожительной улыбкой…
— И невыносимое трепло! — добавила я.
— Не без этого.
Я зябко поёжилась, застегнула куртку, в который раз порадовавшись, что вообще догадалась её с собой взять. Раздражение и сожаление, что ввязалась в авантюру, не покидало меня ни разу с того мгновения, как стражник у Холмищенской стены походя махнул рукой и крикнул нам вслед:
— На обратном пути загляни к матушке моей! Что-то редька не всходит у неё, просила заговорить!
— М-м, — невнятно отозвалась я тогда. Редька у них, вишь ты, не всходит. И что, ещё сто лет мне ту редьку заговаривать? И как отрезало. Отвернулась от ворот и больше не оглядывалась. Однако сожаление не уходило. Как и уверенность в том, что ни за какие деньги больше не вернусь.
Я не прощалась. Не с кем прощаться в Холмищах. Знала всех и каждого, помнила ещё детьми, а прощаться — не с кем. Кроме, пожалуй, бабуленьки, на которую после рассказа Виса я обозлилась сильнее, чем пока она была жива. Пожалею, ещё ни раз пожалею, что не дошла напоследок до кладбища, не поклонилась Камню и не сказала доброго слова. Камню… Тому, который со временем должен был бы прижать и мою грудь, дабы мёртвая ведунка не досаждала живым. И меня бы закидали землёй дети тех, кого я знала детьми, и, поплевав и провернувшись вокруг оси, заспешили бы домой. Я знала, что так случиться. Ждала, как уже свершившееся.
И вдруг… Ярким росчерком, искрой огня в моей не-жизни полыхнул рыжий воришка. И спалил к праотцам полотно жизни с привычным узором. Что теперь-то? Ткать новое? Из каменистой дороги, порывов ветра и колючих придорожных трав? Или… тьфу на него, на то полотно! Без меня соткут. Для других.
Нет, не стоило заходить на кладбище. Испугалась бы неизвестности, передумала, осталась… И неизвестно, как долго потом жалела бы. Собственно, жалела бы я и так и эдак. Теперь вот проклинала своё безрассудство и яркое, но не дающее привычного тепла, солнце.
Я шмыгнула носом и сощурилась на светило. Мы приближались к горам, к племенам суровых здоровяков, у которых не росло пшеницы и которые с радостью скупят у ушлого возницы те перележавшие зёрна, мешки с которыми тащили его несчастные волы. Солнце здесь было другим. Ниже, но холоднее. Резало глаза, заставляя плакать, а ветер довершал дело, заволакивая их каменистой крошкой.
— Нет, всё-таки я хочу на юг, — решила я. — Насмотрелась я ваших гор, достаточно. Не моё.
Но об одном умолчала: каменистые склоны, искусанные тенями, навевали нехорошие мысли. Воспоминания, которые я не хотела ворошить. И эта причина перевешивала чашу весов, которую оттягивали ветер, пыль и холод.
Вис согласился легко, точно и сам не слишком жаждал нырять в неприветливые пейзажи:
— Хорошо, завтра отправимся на юг.
— Почему завтра?
— Потому что сегодня у нас есть одно дельце.
Я недоумённо огляделась. Сухая, словно состарившаяся земля; горы, набухающие на горизонте с каждым тычком телеги; пустынные холмы и жидкий кустарник.
— Здесь?!
Вис вздохнул, всем видом показывая, что крайне раздосадован тем фактом, что ему не верят на слово и требуют объяснений.
— Там, — кивнул он на две плешивые макушки холмов, словно кланяющиеся друг дружке.
Меня передёрнуло от озноба.
— Кажется, там нет ничего хорошего.
— А ногастая небось думала, что мы цветочки тут нюхаем? — Морис скатился с тюков, упёрся одной ножкой в бортик телеги и скрестил ручонки на груди, принимая позу бывалого воина. — На прошлом нашем дельце я получил почти смертельное ранение…
— В это самое! — бессовестно ткнул Мелкий друга в ягодицу.
— Куда-куда? — прыснула я.
Мелкий показал второй раз, придержав за шкирку Мориса, чтоб не вывалился за борт:
— В это самое!
— Это не то, о чём ты подумала!
Замахал ручками карлик, но бельчонок тоже не смолчал:
— Это именно то, о чём ты подумала!
— Вот такенная стрела была! — стрела показанного Мелким размера могла нанизать на себя, как земляничины на травинку, не только Мориса, но и вообще всю троицу. Ещё и на меня бы местечко осталось.
— И, судя по всему, вам показалось мало, поэтому вы решили сунуться в горы, на которых разве что вывески «неприятности» не хватает?
Мелкий трагично вздохнул:
— Есть там эта вывеска…
— Именно она нас и манит! — подхватил рыжий.
— Вы психи! — я пихнула бельчонка сапогом и уверенно конкретизировала: — Ты — псих!
Тот сел и недоумённо захлопал возмутительно длинными ресницами:
— Парни! Вы слышали, что она сказала? Я — псих?
— Ага! — как само собой разумеющееся подтвердил Мелкий. Ему идея соваться в селение горняков явно нравилась не больше, чем мне.
— Морис? — попросил поддержки рыжий, но и тут прогадал.
— Пару месяцев назад ты спёр у ихнего вождя шляпу, — отрезал коротышка. Я не слишком разбиралась в традициях горных народов, но, судя по выражению морды Мориса, это был достаточный проступок, чтобы больше ни за что и никогда не соваться к ним.
— Ну я же верну! — попытался оправдаться Вис.
— На спор! — безжалостно закончил Морис.
— И я героически возвращаюсь сюда, чтобы исправить былые ошибки!
— Потому что ты идиот, — равнодушно добавил карлик.
— Да! — согласился Мелкий.
— Трое против одного, — я попыталась встать, чтобы придать словам больше веса, но покачнулась и уселась на место. Ограничилась поднятой рукой: — Кто за то, чтобы не ехать к горнякам? Голосуем?
Вкус победы уже пьянил, казалось, я прошла под крышей за секунду до того, как от неё отвалилась огромная ледяная сосулька, — только по телогрейке мазнула, обдавая холодом…
Мелкий и Морис переглянулись. Вздохнули.
— Единогласно, — проворчал Мори. — Но мы всё равно туда поедем.
— Почему?! — от гор веяло густой ледяной опасностью, как от полыньи. Но, как бы страшно не было, к полынье тоже иногда приходится подобраться поближе.
— Потому что есть вещи, ради которых стоит рискнуть, — Вис стащил с головы украденную шляпу и впервые сам взглянул на кланяющиеся друг другу вершины. — И люди, перед которыми пора перестать трусить.
Серпантин дороги оплетал гору, сужался и неизбежно тянулся вверх. Мы четверо неосознанно сдвигались всё ближе к центру повозки, хотя, оступись величавые волы, вниз полетели бы и тюки с зерном, и мы дружной компанией, и невозмутимый возница. Мне вдруг подумалось, что, будь он зрячим, ни за какие деньги не отправился бы к горнякам. А так дорога и дорога. Кто её знает, ромашковое поле на обочине или ощерившийся камнями обрыв? Я, к сожалению, опасность не только видела, но и чуяла всем телом, хоть и не проводила ни одного ритуала, дабы заглянуть в будущее, и даже карты раскинуть не пожелала, дабы не подкармливать засевшие в груди страхи.
Каким чудом торговец доставил нас на место, я так и не поняла. Его поначалу казавшаяся забавной молчаливость, плохой слух, заставляющий на привалах трижды повторять каждую просьбу, и вполне реальная, а не надуманная, слепота теперь вызывали не сочувственную улыбку, а чистейшее уважение, замешанное на желании больше с ним не путешествовать ни при каких обстоятельствах.
— М! М-м! — строго велел торговец, когда волы поравнялись с огромным, размером с дверь, обшарпанным указателем на развилке.
— Понял, — деловито кивнул рыжий и, опершись о борт телеги, перемахнул его прямо на ходу.
Возница и не подумал придержать волов — и без того едва ноги переставляли. Слепо выставил ладонь — пальцы аккурат мазнули по кончику носа подоспевшему вору.
Отдав оговорённую вторую половину платы (слепой едва мазнул по монетам мизинцем, пересчитывая, и, уверена, не просчитался ни на медьку), Вис поторопил:
— Слезайте, прибыли. Дальше наш дорогой друг никого не повезёт: его горняки знают, а чужаков не любят. Он за нас не поручится.
— Ну и шёл бы он… — прошипел вслед вознице Морис. Слепой поднял руку, увенчанную неприлично сложенными пальцами, и от дальнейших комментариев воздержался.
Ветер рванул воротник моей куртки, крутанулся вокруг отшлифованного временем столба и скрипнул указателем.
— Что здесь написано? — пришлось задрать голову, чтобы рассмотреть похожие на морщины древесной коры буквы.
— Наречие горняков, — пояснил Вис. — Название селения. Точного перевода на наш язык, пожалуй, не найти…
— Неприятности, — надулся Мелкий. Он смотрел на указатель насупившись, как ребёнок на калитку, за которой ждёт мамаша с ремнём наготове. — По-вашему — «Неприятности». Моя родная деревня.
Я приподняла воротник и поправила на плече сумку. Только новых неприятностей мне не хватало! Едва от старых ноги унесла…
— А не потому ли, — я подозрительно пихнула бельчонка в бок, — тебе так была нужна ведунка? Дельце у тебя здесь, значит…
Стоило бы злиться на него. Влепить пощёчину… или что там ещё делает оскорблённая женщина? В моём случае — проклинает и закапывает в ближайшем лесочке. Но злости почему-то не было. Наверное, всю её выжег озноб предчувствия, который я изо всех сил гнала подальше. Неоткуда тебе взяться, не за чем! Не стану доверять смутному чутью! В последний раз, когда я доверилась этой силе, пошла у неё на поводу и сказала то, что говорить не хотела, я умерла. Больше — нет. Отныне мои решения — только мои. Что бы ни кричал, ни вопил наследный дар ведунки.