ом, не оставив от меня ничего. Не будет Варны — появится ведунка. Страшно. Каждый раз страшно нырять в этот омут. Наверное, потому я и предпочитала простенькие бытовые заклинания и артефакты. Наверное, потому так жутко делалось, когда сквозь кожу проступала тень колдовских меток.
Дохлая лягушка с правой стороны: я отправила ловить её Мориса. По рецепту должен быть лягух, да правильно засушенный, а не раздавленный в блинчик тележным колесом, но уж что есть. Чашка с молоком слева: его наторговал у кого-то Мелкий. А может и не наторговал вовсе, а украл. Не всё ли равно? Коров мы тут точно не видали, но молоко есть молоко. Да и выбирать не из чего. Прядь волос и кровь проклинаемого. Вот тут бы плану и конец! Но нет. Я всё ж таки женщина запасливая. Один раз уже упустила Когтистую лапку и осталась без шанса отследить его магией. Так что по дороге в горы сделала несколько очень полезных вещей. Например, припрятала рыжий локон во внутренний карман куртки, а чуть погодя добавила к нему кусочек ткани пропитавшейся рудой повязки. «Недоверчивая гадина», — сказал бы кто-то. Наверное. Немного. Но я была замужем не один, не два и даже не три раза, так что точно знала, что к расставанию надо готовиться заранее.
Я забормотала, призывая дремлющую силу.
— Покровительница Лесовка, Хозяюшка Туча, Владычица Лужа, Правдолюб Уголёк! Кланяюсь вам на четыре стороны, — я четырежды отвесила поясной поклон, — зову и упрашиваю, молю отомстить, выручить, поручиться за ведунку. Пусть уснёт крепким сном, путь замрёт, недвижим станет тот, кто обидел меня. Пусть ноги его дубовыми корнями одеревенеют, пусть скрючатся пальцы, пусть…
— Это точно самый безопасный способ? — недоверчиво шепнул Морис.
Я воздержалась от ответа — сама понятия не имела. Слова заговора прыгали на язык, срывались прежде, чем я успевала понять их смысл, прикрытые веки заволокло алой огненной пеленой, а щёки налились жаром.
Редко я пользовалась этим колдовством…
Страшно… Боги, как же страшно отдаваться вам! Плыть по огненной реке магии, барахтаться, высовываясь, чтобы в последний раз глотнуть раскалённого воздуха, и снова тонуть. Рисунок проявился на кончиках пальцев, живой лентой закрутился на ладонях, заполз в рукава. Где-то под одеждой он скользил по коже, оплетая грудь, прорастая во мне силой. Вот уже проклюнулся из-под ворота, захлестнул петлёй шею… Горло перехватило: вздохнуть бы в последний момент, на малую толику вынырнуть из горячих плотных потоков магии. Я захлёбывалась в ней, забывая собственное имя. Помнила лишь одно: проклясть наглеца, погрузить в беспробудный, подобный смерти, сон. Чтобы не двигался, чтобы не моргал, чтобы не дышал…
Своего голоса я не узнала. Хриплый, низкий, точно нахлебалась дыма от костра:
— Вещь его. Дайте…
— Что? Какую? — Мелкий подскочил первым, но что делать дальше, не знал.
— Любую. Что-то, что ему дорого. Из сумок достаньте…
Что ж так долго-то! Сумки — вот они. Прямо под ногами. Среди них и та, с которой не расставался в пути рыжий. Отмычки, рубаха, да хоть платок носовой — всё пойдёт, к чему он хоть малость привязался. Но Морис, едва распустивший горловину торбы, вдруг потупился.
— Что дорого? Слыш, ногастая…
Ох, как же тяжко! Как жжётся, рвётся на волю призванная магия, готовая выжечь разум нерасторопной ведунки!
— Морис! Не тяни, дай уже хоть что-то!
— Да нечего! — он перевернул сумку, напоказ тряханул. Посыпалась одежда, мелкие монетки, клочки каких-то бумаг. — Здесь нет ничего, что было бы ему дорого! Он вор, ногастая! Мы ни к чему не привязываемся!
И я ведь поняла это ещё в Холмищах. Неужели надеялась, что ошибусь, что друзья знают рыжего лучше, что они сделают легкомысленного авантюриста хоть немного понятнее, раскроют его тайны?
Ошиблась.
Вот и всё. Он вор. Он ни к чему не привязывается. Зря призвала, впустую молила четырёх богов. Теперь поплачусь…
— Привязываемся! — Мелкий подхватил карлика, потрепал так, что у того едва голова не оторвалась. — Привязываемся!
— М-м-м-м-мелки-и-и-ий! — стучал зубами коротышка. — Пр-р-р-р-рекр-р-р-рати меня тр-р-р-р…
Но горняка распирало от догадки:
— Да привязываемся же! — он подскочил, не выпуская коротышку, подкинул в воздух и ловко поймал, перевернув, правда, вверх тормашками. И прямо в этой неудобоваримой позе Морис заткнулся на полуслове и хлопнул себя ладонью по лбу, мол, как, дурак, сам не догадался!
Только я не спешила вздыхать от облегчения.
— Не хотите поделиться?
Мори, продолжая висеть вниз головой скрестил руки на груди. Едко поинтересовался:
— А ты не догадываешься?
— Дыа! — растянул довольную лыбу Мелкий, страстно обнимая ноги друга.
— Никаких идей.
— Да есть тут она наглая, невыносимая ногастая баба…
Догадалась. Воры ни к чему не привязываются. Но, возможно, они привязываются не к вещам, а к людям? Сварливым карликам, добродушным бугаям… одиноким ведункам?
Я нерешительно сжала рукоять ножа. А если не сработает? Если Мори ошибся? Если я не так поняла его шутку, а ребята меня ещё и на смех поднимут?
Нет. Не те вопросы. Вопрос есть только один. Самый важный. И ответ на него я боюсь узнать так же сильно, как утонуть в удушающей горячей магии.
Правда ли он…
Я чиркнула лезвием по раскрытой ладони. Рисунок на столе впитал капли, как пересохшая земля впитала бы крупные горошины дождя. Одно невыносимо растянувшееся мгновение не происходило ничего. А потом изображение полыхнуло золотом, засияло полуденным солнцем, вспыхнуло… и исчезло, оставив после себя лишь тонкие полоски пепла.
Позади что-то с грохотом упало. Я обернулась: Мелкий выронил коротышку и, тыча пальцем в стол, открывал рот, но всё не мог подобрать подходящих слов.
— Это… Это… Это было…
— Больно! — потёр ушибленные места Морис.
— Это было круто! — нашёлся, наконец, горняк.
Жар отступал, сменяясь ознобом. На этот раз я победила. Я осталась, а сила вновь отступила, затаившись под сердцем. Вытерла лоб рукавом:
— О нет! Это было не круто. «Круто» начнётся теперь.
На своём веку я похоронила не одного мужа. Над некоторыми даже напоказ рыдала, к вящему удовольствию сердобольных старушек. Но к этому трауру готовилась с особой тщательностью.
Пришлось потерпеть до рассвета, чтобы до охранников дошло: пленник не просто заткнулся (слава богам!), а помер (тоже, в общем-то, радость). За это время мы успели и подремать, хоть и не слишком крепко, и поесть, воспользовавшись вынужденным гостеприимством Полоза. Я же ещё и принарядилась.
Из найденного ассортимента лучше всего на мне смотрелся чёрный балахон, который я ненавязчиво подвязала поясом, дабы продемонстрировать, что вдова не только безутешна, но ещё стройна и свободна. На волосы накинула подобие чёрного платка, подрисовала угольками синяки под глаза от недосыпа и выплаканных слёз, добавила лохматости торчащим из-под косынки прядям и, непрестанно хлюпая простуженным носом, отправилась страдать.
Мелкий и Морис сопровождали меня в качестве верных друзей и соратников, вот только ржали они совсем не траурно, когда я горестно заламывала руки.
Как удалось выяснить Мелкому у лояльных родственников, казни горняки обыкновенно проводили по утрам, на потеху всему племени. Расправу планировалась учинить прямо возле места заключения (а чего далеко ходить?) путём устрашения до потери пульса либо, если первое не сработает, кулаков. Забава эта в последнее время случалась нечасто, так что собралось всё селение. Стоило немалых трудов протолкаться в первые ряды, но, из уважения к беде, нас всё же пропустили.
— Ой, горе-то како-о-о-ое! — басом завыл горняк. — На кого ж ты нас поки-и-и-инул?!
— Фальстарт! — одёрнул его Морис.
Но тут уже и самим горным жителям надоело ждать, и под согласные крики в яму с узником полетела верёвочная лестница.
— Ык ра! — велел самый амбалистый амбал, больше всего походящий на палача. — Ык ра! — повторил он, когда лестница не шелохнулась ни через десять ударов сердца, ни через тридцать.
Я негромко прокашлялась в кулачок и затяжно протянула на пробу:
— И-и-и-ироды!
— Убийцы! — подхватил Мелкий.
— Козлы, — лаконично вставил Морис, плюнув под сапоги.
Но пленник, несмотря на бурные овации, выбираться не спешил.
— Ык ра! — ещё раз рыкнул палач и, не дождавшись, пока преступник явится пред наши очи добровольно, сиганул в расщелину сам.
Через несколько мгновений тишины донеслось испуганное блеяние, никак не вяжущееся с огромным горняком, а следом за ним и полноценный визг.
— Если мертвецов боишься, надо выбирать другую профессию, — прокомментировал Мори.
Палач выскочил из ямы с таким ускорением, точно Вис не мирно лежал на её дне, а больно кусался. Двое других, более морально устойчивых здоровяка спустились вместо него, вытащили недвижимое тело и, смущённо шаркая ногами, водрузили перед нами. Условно казнь состоялась, но удовольствия никому не доставила.
— Ну, — теперь я уже прокашлялась как следует, готовая к звёздному часу, — расступись, честной народ! А-а-а-а-а-а-а-а!!! Горе-горькое, беда-бедовая! Люба моя любимая-единственная! — я быстренько раскидала пяткой щебёнку и ударилась коленями оземь в расчищенном месте, прильнула ухом к груди рыжего. — Нет мне ни жизни, ни света без моего люби-и-и-и-имого!
Выводимые трели способны были сбить не слишком высоко пролетающих птиц. Они же распугали половину зрителей, однако некоторые, самые недоверчивые, всё же предпочли лично убедиться в том, что вор безнадёжно мёртв, не дышит, не шевелится и не реагирует на щекотку (вождь был чудо как умён!).
— Кто ж меня-а-а-а теперь за зад ущипнё-о-о-о-от?! — выла я, пользуясь тем, что язык горняки понимали через раз, да и то в общих чертах. — Кто-о-о-о за грудь ночью, якобы случайно, прихва-а-а-а-атит?!
— И меня кто прихва-а-а-а-атит… — вторил Мелкий, не особо вдаваясь в содержание.
— Ой-ой, — деловито вставлял Мори, когда мы с Мелким переводили дыхание. — Ох-ох, какое недоразумение! Ну кто бы мог подумать?!