Явившаяся за хлебом и зрелищами публика попыталась заступить нам дорогу. То и дело находились желающие подёргать тело несчастного за волосы (будь Вис в сознании, точно не упустил бы возможности картинно «ожить» именно в такой момент).
— Пры нага! Ду зай! — возмущались горняки, но и мы не зря готовились целую ночь.
— А ну пшли с дороги, душегубы! Любу мою пригро-о-о-о-обили! — зыркала я, и мужики как-то сразу сникали, грустнели, иногда ловили порчу-другую и расступались.
Доставив Виса в укрытие, мы для верности попричитали ещё немного. Вряд ли прямолинейные жители гор опустятся до подслушиваний и, тем паче, вряд ли сумеют сделать это незаметно, но мало ли…
При виде бездыханного Виса Полоз возликовал, но Морис поуменьшил его веселье, пригрозив маленьким, но окрепшим после лекарств кулачком.
Осторожно свалив тушку Когтистой лапки на стол, Мелкий забеспокоился:
— А он точно оживёт?
Я почесала в затылке:
— Ну как тебе сказать, дружок…
— А мы заставим ногастую его целовать, пока не очнётся! — предложил Мори.
Возможно мне показалось, но при этих словах уголки губ рыжего едва заметно дрогнули. А если нет? Если Когтистая лапка, авантюрист, придурок и просто рыжий балбес действительно не очнётся? Не появятся улыбчивые морщинки у тёмных глаз, не вспыхнет румянец, не подскочит вверх ехидная бровь? Что если я… убила его? Заигралась с магией, не рассчитала сил?
Я приблизилась, наклонилась низко-низко, почти касаясь губами недвижимого рта. Выдохнула, будто пытаясь разделить собственный вздох на двоих, заставить мужчину сделать глоток жизненной силы:
— У меня есть идея получше, — погладила ледяную щёку, задержала пальцы у ямочки на подбородке, осторожно, едва касаясь, обрисовала форму губ… и задиристо громко щёлкнула по кончику носа. Он вскочил, зажимая носопырку, а я невозмутимо отметила: — О, как хорошо, что ты не спишь. У меня как раз к тебе дело.
И на этот раз поцеловала его по-настоящему. Повиснув на шее, стиснув изо всех сил, обвиняя этим поцелуем во всех смертных грехах и им же прощая за все, что он обязательно ещё совершит в будущем. Морис возмущённо причитал про разврат, Мелкий хлопал в ладоши, а я целовала Виса, целовала так крепко и так доверчиво, как не целовала никого вот уже сотню лет.
Он отвечал. Страстно, отдавая всего себя, прижимая одной рукой, едва ли не опрокидывая на себя. Вторая, вывихнутая, не двигалась, так и висела вдоль торса.
Когда, тяжело дыша, не чувствуя саднящих губ, я, наконец, оторвалась от него, Когтистая лапка ехидно вскинул брови и поинтересовался:
— Неужели ты успела так переволноваться? Как долго я проспал?
— Двенадцать лет, — невозмутимо соврала я. — Но мы верили, что дождёмся тебя!
Морис вскарабкался на стол и развил тему:
— За это время многое изменилось, но неизменным осталась наша любовь к тебе… — и тоже, вытянув губы трубочкой, полез целоваться. Кабы ещё не расхохотался в последний момент, вообще отличная получилась бы шутка!
Вот только конец этой шутки оказался хуже, чем кто бы то ни было мог представить. От входа послышался тихий, слабый, постаревший, но знакомый до холода в затылке голос:
— Да, за это время очень многое изменилось, не правда ли, милая, нежная, сладкая Варна?
Глава 22. Человек, который не хотел умирать
Нет.
Нет, нет.
Этого не может, не должно быть. Игра рассудка старой сумасшедшей ведунки, обман слуха, что угодно. Но не он. Нет.
Его не должно быть в живых.
Но затылок снова, как тогда, окатило холодом клинка.
Чутьё предупреждало меня не о воинственных горняках. И уж точно не о трусливом предателе Полозе. Чутьё предупреждало меня о Нём. Но я, как и всегда, не прислушалась.
— Даже не поприветствуешь меня?
Мгновение стало бесконечным. Я не поворачивалась ко входу, тянула. Рассматривала удивлённое лицо Виса, настороженное — Мори, доброжелательное — Мелкого. Вряд ли они видели что-то, что могло показаться им опасным. Всего лишь старик. Всего лишь незнакомец. И только мой желудок выворачивало от звуков его голоса, словно каждое слово молотом ломало кости.
— Хей, ведунка? — рыжий ловко провернулся и спустил ноги со стола. Придерживая вывихнутый сустав, чтоб не тревожил, встал рядом. — Ты чего? — и вошедшему: — Приветствую, уважаемый. Мы тут у вас малость похозяйничали, — кивок в сторону связанного, съёжившегося Полоза, — но не подумайте дурного! Из одной лишь суровой необходимости. Обстоятельства сложились не в нашу…
— Не надо, — шёпотом оборвала я бельчонка.
— Ну так все остальные томно молчат, дай, думаю, объясню, что к чему…
— Раньше ты не любила лишнюю болтовню, — задумчиво проговорил Он. В словах сквозила усмешка. Едкая, отдающая металлом на кончике языка.
Нельзя ждать дольше. Как бы я ни зажмуривалась, как бы ни пряталась от чудовищ под одеялом, они не исчезнут. Я резко крутанулась на пятках:
— Не стану желать тебе здравствовать. Ты и без того чрезмерно живуч.
Он саркастично склонился в полупоклоне, дескать, да, живуч, есть такое.
Кай стоял в пустующем дверном проёме, небрежно опираясь о наличник. Узнала бы я его, если бы увидела в толпе? Роскошные волосы поредели, почти все выпали, остатки покрылись паутиной седины; сузившиеся от возраста плечи кутались в чёрный балахон, не дающий рассмотреть впалой груди; сутулый… нет, согбенный возрастом…
Узнала бы.
По отрывистым жёстким движениям, по надменной речи, по болезненно-алым губам.
— Ну всё, хорош нагнетать! — вспылил Морис, хватаясь за ножи. — Ты кто такой, старикан?
Мелкий набычился, со скрежетом отодвинул стол одной левой, поленившись обходить, и встал рядом с нами, как живое доказательство того, что дураки строятся по росту. Насупил брови и угрожающе вопросил:
— Ы?
Старик не только не испугался толпы незваных гостей, связавших его подельника, он откровенно забавлялся. С заметным усилием оторвался от стены и, подволакивая одну ногу, подошёл к нам. Медленно окинул каждого цепким колючим взглядом, чудь дольше задержав его на бельчонке:
— Я надеялся хоть немного поревновать, но ты разочаровала меня, сладкая. С годами твой вкус не стал лучше…
— Зато твой откровенно отдаёт гнилью, — процедила я. Прикрытая с одной стороны Когтистой лапкой, а с другой вооружённым Морисом, я слегка успокоилась.
А вот Кая брошенное замечание, кажется, задело. Он вернулся ко мне:
— Всё такой же юркий язычок, да? — многозначительно облизнул болезненно влажные губы. — А вот косу отрезала зря. Мне с ней больше нравилось, — и протянул иссушенную трясущуюся руку к моим волосам.
Я словно вмёрзла в ледяную глыбу: не шевельнуться, не вздохнуть… Только дрожащие пальцы неотвратимо приближаются паучьими жвалами. Те пальцы, что много лет назад любовно перебирали смоляные пряди… Ближе, ближе… В ноздри ударило сладковатым запахом гнили. Что случится, когда они коснутся меня? Рассыплюсь в пыль? Истлею, как дохлая бледная рыбина?
Чья-то юркая ладонь перехватила стариковское запястье, не дав меня коснуться.
— Я бы на вашем месте, уважаемый, лапы не распускал. Тем более, если дело касается чужих женщин… моей женщины. Вы не в том положении…
— С каких это пор я твоя женщина?! — от наглости рыжего я подзабыла об остальных причинах для волнения.
Вис запнулся:
— То есть… как это? С тех самых, как мой язык побывал…
— Лучше заткнись! — предупредила я.
— У тебя во рту! — ехидно закончил он.
Мелкий расплылся в довольной лыбе, сам себя страстно обнял и принялся чмокать воздух, всячески демонстрируя, что засвидетельствовал наш порыв и готов подтвердить.
— С этих самых! — гыкнул он, едва заметно краснея.
— Слушая, бельчонок! Если ты вдруг решил, что получил право…
Но гневную тираду оборвал Морис. Он мельничными лопастями крутанул в пальцах ножи и фыркнул:
— Ой, да по ходу дела разберётесь, кто из вас баба и чья она! Но ведунка, — он угрожающе пошёл на старика, вынуждая того попятиться, чтобы не затоптать карлика, — ведунка — наша! Общая! Так что грабли свои от неё убрал, беззубый!
— Тихо-тихо-тихо, Мори! — Вис ухватил его за шиворот, пока не случилось дедоубийство. — Мы люди мирные и проблем… кроме тех, что уже имеем, не ищем. Сильно извиняемся, что заняли вашу жилплощадь. Обстоятельства заставили. — Примирительно протянул руку. — Я — Вис. Это мои друзья и спутники. С Варной, вижу, вы и так знакомы. А сами кто будете?
Старик поправил чёрный балахон и приподнял воротник, точно прятал под накидкой ещё шесть паучьих ног.
— Какая прелесть! — восхитился он. — Парнишка и правда не понимает, с кем говорит! Неужели сладкая Варна ни разу не обмолвилась о любви всей своей жизни? — склонил голову на бок, выжидая реакции, а мне показалось, что седая башка вот-вот отвалится от тонкой шеи и с гулом укатится в сторону. Теперь запах гнили почуяла не только я.
— Фу! — скорчился Мелкий.
Морис демонстративно зажал нос:
— Папаша, мыться не пробовал? Некоторым, говорят, помогает.
У Виса тоже ком подкатил к горлу, но он одолел спазм:
— Не смею осуждать чужие вкусы, — ровно проговорил он, но я видела: старается не вдыхать, — но всё равно считаю, что вы для неё староваты.
Кай скрипуче рассмеялся:
— А что, наша сладкая ведунка не упоминала, сколько лет ей?
— У женщины такое спрашивать бестактно, — рыжий показал мелкие частые зубы, — а ещё опасно для здоровья.
Морщинистое лицо пришло в движение, как перебродившее тесто, и выдавило подобие улыбки:
— С ведунками связываться вообще опасно для здоровья, если ты не в курсе. Хочешь совет, мальчик?
— Пойти лесом? — предположил Вис, но бывший шутки не оценил.
Он чуть посторонился, чтобы не загораживать выход:
— Уходи. Прямо сейчас. Бери подельников и уходи. Я ничего не имею против вас. Пока что…
Вор равнодушно дёрнул не травмированным плечом:
— Подумаешь! Столько пафоса на пустом месте. Мы же извинились, что заняли вашу хибарку. И вообще уже и так собирались уходить. Погнали, ребята. Варна? А ты чего встала?