— Он сбрендил никак? — Морис брезгливо отшатнулся. — Слыш, ногастая! Не подходи, — покусает ещё. Кто знает, когда он зубы-то в последний раз…
— Он и правда, кажись, того, — горняк, напротив, подался вперёд.
И только я понимала, что происходит на самом деле. Ведунка не умерла и не передала дар. Я вырвалась сама, выбралась с того берега, а со мной, как на плоту, пришла та, кто имел счёты с Каем.
— Уходи, Кай. Уйди с ней добровольно и тогда, возможно, она пощадит тебя. — Я присела на корточки, касаясь морщинистого и некогда любимого лица. Я любила его. Боялась его. Ненавидела. А теперь… осталось ли хоть что-то? — Тебя ждут на той стороне.
— Тогда мы пойдём туда вместе! Я убил проклятую старуху, значит, и тебя смогу!
Он взметнулся, хватая меня за шею, покатился по земле, обнимая так крепко, как последний раз обнимал целый век назад…
«Убил проклятую старуху». Я ведь могла хотя бы удивиться этому. Бабуля, прожившая много сотен лет, побеждавшая хитрых врагов и справлявшаяся с любыми трудностями. Верила ли я, что она действительно погибла от ножа безымянного грабителя? Или всегда знала, чья рука держала этот нож?
Мы оказались у обрыва. У голодной глотки расщелины, готовой сожрать любого, кто упадёт вниз. Дождь омывал острые камни, обещая смыть воспоминания, но я всё равно выбросила руку вперёд.
Тощее жилистое запястье, казалось, сломается под напряжёнными пальцами. Лёгкий, худой, хрупкий старик… Я легко держала его над бездной, лёжа животом на её краю.
И теперь, конечно же, Кай передумал:
— Варна! Нежная, сладкая! Ты же не убьёшь меня? — залепетал он. — Что было — то прошло! Я уже не тот! Я готов извиниться перед старухой!
— За то, что убил её?
— Ну вряд ли она держит на меня зло так долго… Старики отходчивы. Ты ведь тоже отходчива, любимая? Давай не станем ругаться! Отпусти обиду, заживём, как раньше! Я ведь люблю тебя! Всегда любил!
Любил ли? Хоть одно мгновение, хоть когда-нибудь?
Что-то во мне изменилось. Взгляд? Улыбка? Или его так устрашили встопорщившиеся на ветру волосы, больше не стянутые в косу?
Зрачки его расширились.
— Что ты делаешь?
— Отпускаю.
Серые дрожащие пальцы выскользнули из расслабленных ладоней. Я могла бы посмотреть вниз, туда, где, изуродованное падением, разметало руки-ноги бледное тело. Могла окликнуть его, удостовериться, что точно мёртв.
Но вместо этого я перевернулась на спину и уставилась в светлеющее небо, рыдающее дождинками. Капли кружились в воздухе, подобно светлячкам, танцевали, прыгали на мои щёки и смешивались со слезами.
Я расколдовала жителей селения к вечеру. Мелкий приводил их по одному, осторожно, как детей, придерживая под локти, а Морис строил из себя конвоира. Дольше всего провозились с Полозом, находившимся под властью Кая несколько лет, но и его проклятие удалось распутать.
Мы заняли дом вождя, не желая приближаться к обрыву, да и сами горняки обходили дом старика стороной, косились на него неприязненно. Какой-то здоровяк с приятелями даже отправились на вершину соседней горы и долго орудовали там кирками, пока, наконец, нависающая над местом битвы вершина не отвалилась и не похоронила под собой весь гостевой склон вместе с пастью расщелины.
Про Кая мы не вспоминали. Слишком свежо произошедшее, слишком болели ссадины, чтобы обсуждать их. Хотелось лишь есть и спать, да Вису, видимо, меня тискать, потому что не отходил он ни на шаг, то и дело обнюхивая волосы и обнимая за плечи одной рукой: вторую я вправила и велела не тревожить, решив, что, если вылечу Когтистую лапку магией, он вконец обнаглеет и перестанет глядеть под ноги.
— А вождя стоило оставить таким. А то есть у меня с ним пара нерешённых вопросов, — рыжий запрыгнул на стол, за которым я сидела, всем видом демонстрируя, что дел важнее него нет и быть не может.
— Хочешь спереть что-нибудь ещё?
Аккурат в этот момент разглядывающий на просвет Воровское счастье Вис аж закашлялся от возмущения:
— Да как ты подумать такое могла? Я сама честность!
— Угу, и камешек у Полоза ты стащил тоже для восстановления справедливости.
— Именно! Слышала про моральный ущерб? К тому же, он сам предпочёл сбежать как можно скорее и не прощаясь. А я что? Я всего лишь помог ему, лишнюю тяжесть из сумок повытаскивал. Полоз, кстати, не преминул запихать в них и кой-чего из наших вещичек. Ну, то есть, попытался запихать… Как считаешь, а без провианта, денег и оружия человеку очень тяжело выжить?
— Смотря что ты упаковал в его пожитки вместо них.
Когтистая лапка загадочно улыбнулся:
— Скажем так, я уверен, что это платье ему пойдёт не меньше, чем мне.
Смех вырвался раньше, чем я успела состроить серьёзную мину.
— Ты что, так и не вернул наряд Гарите? Она же его… с того света достанет! Это её свадебный!
— Не сомневаюсь. И с огромным удовольствием засвидетельствовал бы историческую встречу. Тем более, что я как раз перед отъездом из Холмищ наплёл твоей соседке про беспринципного вора, имевшего наглость спереть сей артефакт. Почти и не соврал, кстати.
Он принялся бездумно накручивать на палец прядь моих волос, а я и отругать его не могла, ведь для этого пришлось бы унять нервный хохот.
— Но тебе-то это платье нафига было?!
— Как — нафига?! — удивился рыжий. Шаловливая лапка скользнула по шее к ключице, повторяя колдовской узор на моей коже: теперь он не пропадал вовсе. — На память! Вот ты когда-нибудь сбегала, считай, из-под венца с принцем? Во-о-о-от! А я сбегал!
Его пальцы щекотали плечо, бессовестно залезая под глубоко расстёгнутый ворот рубашки. Я заметила это, но почему-то медлила и не спешила прихлопнуть тёплую ладонь:
— Нет, ты совсем сдурел, бельчонок! Как же я теперь Гарите в глаза посмотрю? Она ж такого не забудет!
— Кстати об этом, — к моему огромному сожалению, Вис убрал руку, спрыгнул со стола и зашёл со спины, наклонился, почти прижимаясь щекой к щеке, и тихо спросил: — Кай мёртв, а значит все его наёмники остались без заказа. Теперь ты в безопасности и… — голос стал ещё тише, — и можешь вернуться домой. Наверное…
Он скользнул носом по моей щеке и вниз, вдоль шеи. Задержался там, где начиналось плечо: уже касание, ещё не поцелуй.
Да, в безопасности. Да, могу вернуться в Холмищи. В старый дом, к знакомым местам и людям. К людям, с которыми я так и не попрощалась.
— И я обязательно это сделаю, — рука вора взметнулась, обхватила меня за плечи, точно он пытался удержать, связать, прижать себе. И тут же бессильно опала. А я лениво закончила: — Когда-нибудь. Мы ведь оба знаем, что я могу позволить себе не спешить. Тем более, теперь уж Гарита с меня живой точно не слезет!
Нос прижался к коже сильнее. Повторил узор на шее, поднялся к подбородку.
— Всё-таки я ухитрился выкрасть у тебя колдовскую книгу, — он поймал мои губы и долго с наслаждением, не заканчивая фразы, обцеловывал их. Наконец, отдышавшись, отстранился на пядь: — Ты — моя книга, ведунка.
— Читать сначала научись, оболтус! — фыркнула я и попыталась встать, но он не позволил. Усадил на стол, с комфортом устроившись меж моих ног.
— Обязательно! Вот прямо сейчас и начну. А там, — он бесстыдно распахнул мою рубашку до самого пояса, — тоже есть надписи?
Я приподняла бровь и подалась ему навстречу: проверяй, мол. И надо же было именно в этот момент вломиться Мелкому и Морису! Пришлось поспешно застёгивать одежду, Вис так вообще плюхнулся на стул и закинул ногу на ногу, смущённо присвистывая.
— А что это вы тут? — не понял Мелкий.
— Я тебе потом расскажу, — пообещал коротышка. — Слышьте, голубки, чего у нас случилось!
Я хлопнула себя ладонью по лбу, а Когтистая лапка деловито поинтересовался:
— Ну что вы ещё натворили?
— А что это как натворили, так сразу мы? — пробасил Мелкий, шаркая ножкой.
Но Мори не дал ему поскромничать:
— Нашего великовозрастного болвана признали спасителем селения и требуют чествовать!
Все взгляды обратились к рыжему, тот удивлённо икнул.
— Да не этого болвана! — Мори пихнул горняка под колено. — Второго! Они решили, что Мелкий у нас за главного, а ведунка ему служит…
— Сами решили? — подозрительно уточнила я.
— Ну, возможно, кто-то, кто не идеально знает наречие горняков, попытался объяснить ситуацию на пальцах…
— Морис!!! — заорали мы хором.
— Что Морис? Ну что? Я нам, между прочим, пьянку халявную выбил! Радовались бы…
И мы радовались! Сначала мы радовались весь вечер, обильно заедая питьё и запивая еду. Потом мы радовались добрую половину ночи, а потом, когда остались самые стойкие, продолжили радоваться, обнимая бочонки с пивом вместо друзей.
И Когтистая лапка не соврал: пиво горняки и правда варили отменное!
Неудивительно, что утренний выезд превратился в обеденный, потом в ужинный и, наконец, перенёсся на следующий день.
— Не, я никуда с вами больше ни-ни! — заявил нетрезвый горняк, путая родное наречие с нашим языком. — Меня тут люу-у-у-бят, уважа-а-а-ают!
— Мы тебя тоже любим и уважаем! — клялись мы.
— А вот раз любите, то и не замайте!
Но когда к концу недели час отъезда, наконец, пробил и стало ясно, что горняк не шутил, веселья поубавилось. Мы тащились вниз по размытому дождём серпантину в запряжённой трофейными лошадьми телеге и никак не могли найти подходящих слов.
— Так я не понял… Нет, я не понял… — Морис то и дело порывался спрыгнуть с экипажа и припустить обратно к селению на своих двоих. Он злился сильнее всех: именно его Мелкий выгнал на рассвете из избы, когда Мори явился звать его в дорогу. Поскольку обнаружил горняка друг в объятиях сразу трёх очень и очень крупных женщин, не оставалось сомнений: спасителя племени будут любить и уважать планомерно и до конца его счастливых дней. — Вот мерзавец! Нет, ну вы видели?! Друзей на бабу…
— На трёх, — поправил Вис.
— Да хоть на четырёх! Где ж это видано…