Выходит, Лешка все правильно просчитал. Логически выстроил. Он-то просчитал, да нам бы не просчитаться…
На переменке меня ухватил за руку директор.
– Докладывай.
– Что?
– Как с микрофоном? Фонит?
– Никак нет.
– Чтоб завтра в двенадцать ноль-ноль был на месте.
– Кто? Я? Буду!
– Да не ты. Микрофон. В комплекте с динамиками. – Он выпустил мою руку. – Свободен. Шагом марш в класс.
Я послушно отправился строевым шагом в класс. Только не в свой, а в Алешкин.
– Завтра микрофон надо вернуть.
– Успеем, – успокоил меня Алешка.
– Ты только не забудь его починить. Чтоб не выл.
– Не забуду.
Неумолимо приближался вечер. Операция под кодовым названием "Собака Баскервилей" стала неизбежной.
Без пятнадцати семь мы проинструктировали дядю Федора и покинули свой родной, уютный и безопасный кров.
У подъезда нас уже ждали Ленка и Норд.
– Как он? – Алешка кивнул на Норда.
– В порядке, – уверенно ответила Ленка. – Готов к выполнению задания.
– Не возражал?
– Нет, ему даже понравилось.
Вскоре подъехала машина, и мы все забрались в нее.
– Чем это от него пахнет? – Таксист повернулся к нам.
– Смертельной опасностью, – буркнул Алешка. – Кто-то сегодня штанишки намочит.
"Надеюсь, не я", – подумалось мне. Поджилки у меня немного вибрировали. А Лешка и Ленка, не говоря уже о Норде, были абсолютно спокойны. Ну что с них взять? Дети. Они не могут в полной мере оценить опасность. И предвидеть неожиданные последствия.
Алешка уже, видимо, проинструктировал водителя. Тот подъехал сначала к магазину «Топаз» и остановился чуть в сторонке, напротив. Мы начали вести наружное наблюдение.
Все было спокойно, все шло своим обычным чередом. Вот прозвенел в торговом зале звонок, и старший продавец Ваня начал вежливо выпроваживать задержавшихся покупателей. Вот стали гаснуть внутри магазина огни. Вот начали выходить продавцы и рассаживаться по своим машинам. Рабочий день окончен. Сейчас они поедут отдыхать в кругу семьи у голубых экранов телевизоров. Недолго, правда, им отдыхать…
Водителю, видимо, наскучило сидеть просто так, и он включил радио. Негромко так, легкую музыку.
И вдруг в эту музыку вклинился чей-то посторонний голос, с шипением и потрескиванием:
– Ольха, я Береза-два. Напротив объекта обнаружил машину марки «Жигули», номер не вижу, из которой явно ведется наблюдение.
– Вас понял, Береза-два, – ответил ему другой голос, тоже хриплый и потрескивающий. – Блокировать машину, произвести проверку. Соблюдать осторожность.
– Еще чего! – буркнул таксист, быстро выключив радио. – Блокировать… – И он, резко взяв с места, умчался вместе с нами в темноту глухого переулка, попутно объяснив нам: – Видать, случайно попали на волну патрульной рации.
Невольное подозрение опять шевельнулось в моей душе. Знает, как Оболенского-младшего зовут, на милицейскую волну случайно попал… Что-то здесь есть…
Какими-то дворами, узкими проездами мы добрались до места проведения операции. Остановились неподалеку. Водитель заглушил двигатель и выключил свет.
Вокруг было тихо и темно. Только шумно, как старый паровоз, дышал Норд да в некоторых домах, в отдалении, тускло светились окна.
Я вышел на разведку. Пошел вдоль улицы, будто примерный мальчик, прогуливающийся перед сном.
Была глухая поздняя осень. Все замерло.
В доме Зайцевых не спали. Там тоже светилось окошко и нервно мелькала за ним худая сутулая тень. Но иномарки Лисовского поблизости не наблюдалось. Значит, мы не опоздали.
Я уже был готов вернуться в машину и доложить начальнику обстановку, как вдруг услышал приглушенные голоса. Они доносились слабо, будто из-под земли.
Я осторожно завернул за угол. Так и есть: неугомонные рабочие при слабом свете переносной лампочки продолжали трудиться в яме.
Подошел поближе. Заглянул вниз. И машинально спросил:
– Все вкалываете? А где Витек?
Они, как по команде, задрали головы и уставились на меня, как на заморское чудо. А один из них сердито спросил:
– Ну я Витек! Тебе чего?
– Ничего, – разочарованно вздохнул я. – Мне другой Витек нужен.
– Других не держим, – ответил Витек. – Иди отсюда. Не мешай.
Что мне оставалось?
Я вернулся к машине. Сообщил о том, как изменилась ситуация. О том, что в коллектор к «муникациям» путь для нас закрыт. (В глубине души я был рад этому. Безмерно.)
– Надо их выманить оттуда, – сказал Алешка. – На минутку всего.
– Чем выманить? – разозлился я. – Пивом? Сходи и вымани. Там, кстати, твой Витек копается.
Когда Лешка что-то затевает, он не знает преград. Преодолевает их, как говорит мама, легко и изящно.
Он что-то шепнул водителю. Тот подумал и кивнул.
– Пошли, – скомандовал нам Алешка и спросил меня: – Фонарик у тебя? – Потом протянул таксисту какую-то бумажку: – Сто баксов. За риск. Как договаривались.
Я только рот разинул. А водитель проехал немного вперед, стал разворачиваться и забуксовал в канавке.
– Порядок! – выдохнул Алешка и повернулся к нам: – Растворились!
Мы «растворились» за большим дубом. Ленка уложила Норда, и мы уселись на нем, как на диване. От него разило, как от ларька с моющими и другими химсредствами.
Водитель еще немного побуксовал, вышел из машины, зло хлопнул дверцей и зашагал к яме.
Он что-то стал горячо и жалобно говорить рабочим. До нас долетали обрывки его умоляющей речи:
– Грязища… Развезло… Толканите, ребята… Что вам стоит?
Ребята нехотя согласились и один за другим вылезли из ямы. Пошли к машине.
– Вперед! – скомандовал Алешка.
Норд раньше всех выполнил команду, и мы кулями скатились с него на землю, когда он с готовностью вскочил на свои громадные лапы.
Через секунду мы были в коллекторе, и нас, как старых друзей, радостно приветствовали подземные «муникации» вонью, плеском грязной воды и крысиным писком.
Мы прошли немного вперед, миновали проход в подвал зайцевского дома и свернули в боковую ветвь коллектора, где нас ждал замаскированный микрофон. Здесь мы выбрали местечко почище, Ленка расстелила предусмотрительно захваченный кусок пленки, и мы на него сели, приготовились к тревожному ожиданию.
В подземной тишине журчала бегущая и капала падающая со свода вода, стучали и шлепали лапами неугомонные крысы. Которые все нахальнее приближались к нам. Наконец Норд не выдержал и коротко рыкнул. По коллектору словно прокатился весенний гром. Крысы шарахнулись и где-то затаились. Стало совсем тихо, и в этой тишине до нас донеслись голоса рабочих. Они, наверное, вытолкнули наше такси и вернулись к своим прямым обязанностям.
Мы сидели молча, соблюдая конспирацию. Сначала было тревожно, даже страшновато, но вскоре, особенно после того как Норд пуганул крыс, мы успокоились и даже немного заскучали.
– Терпение, Ватсон, – прошептал Алешка. – Терпение, миссис Хадсон. Скоро вам станет очень весело.
Как в цирке, подумал я. Под куполом. Без сетки. В клетке с голодными львами.
Вдруг Норд поднял голову, насторожил уши. Ленка положила руку ему на холку и прошептала:
– Молчать, Норд. Место.
И мы тоже услышали какие-то тихие звуки. А немного погодя мимо нас, хлюпая сапогами, молча прошли Лисовский и Кислый с чемоданами в руках. И вскоре они затерялись в мутной дали коллектора.
– Давай фонарик, – шепнул мне Алешка. И отдал его Ленке: – Ты все поняла?
Ленка молча кивнула.
– Зарядишь Норда и ждешь сигнала. Пошли, Дим.
– Вы там осторожнее, – сказала Ленка вслед. – Не перепачкайтесь.
Вот уж этого я меньше всего боялся.
Шли мы очень осторожно, чтобы раньше времени не спугнуть жуликов. А потом посмотреть им в глаза и сказать все, что мы о них думаем.
Последние десятки метров до подвала мы крались, как индейцы за скальпами. На цыпочках.
Дверь в подвал была прикрыта. Но не плотно. За ней слышались какая-то возня и напряженные голоса. Мы подобрались к самому входу и одновременно приникли к дверной щели. Моя голова в ней торчала повыше, Алешкина – пониже. Четыре любопытных глаза и четыре настороженных уха.
А картина была интересная.
В потолке зияла круглая дыра, в которой мелькали физиономия Кислого и его жадные руки. Под дырой стояла складная стремянка. Рядом с ней, среди бетонной крошки и обломков, валялся опрокинутый домкрат и лежали раскрытые чемоданы.
Лисовский, стоя на стремянке, принимал от Кислого полиэтиленовые пакеты, набитые разноцветными «блестяшками», спускался на одну-две ступеньки и укладывал их в чемоданы.
– Живей, живей! – шепотом приговаривал он.
Мы, насладившись этим зрелищем, отступили на шаг от двери, переглянулись. И я рывком распахнул дверь.
– Лежать! – завопил Алешка, врываясь в подвал. – Руки за голову!
Лисовский от неожиданности и от испуга грохнулся со стремянки. Кислый выпустил из рук пакет, и на пол хлынул драгоценный водопад из всяких колечек, браслетов и сережек.
Это было незабываемое зрелище!
Ради него стоило, конечно, потрудиться…
– Лиса! – вдруг завопил Кислый. – Это пацаны! Вставай! – И он стал торопливо протискиваться в дырку. – Держи их!
Лисовский, придерживая руками поясницу, медленно поднялся на ноги. В глазах его вместо страха зажглась лютая злоба. Кислый повис на руках, спрыгнул и встал рядом с ним, подхватив с пола увесистый железный лом.
Не сговариваясь, они медленно, угрожающе пошли на нас, оттесняя в дальний угол. А мы медленно пятились, спотыкаясь о куски кирпича и другой хлам. И странно – совсем не было страшно. Было здоровое нормальное чувство злости. Злости на взрослых негодяев, которые жестоко, безжалостно расправляются с беззащитными людьми. Выгоняют их из домов, силой или хитростью отбирают у них последние деньги. Издеваются, оскорбляют. Когда знают, что они сильнее, что отпора им не будет.
Но зато как они трусливы, когда против них – сила!
– Чего приперлись? – сквозь зубы спросил Лисовский. – Чего надо?