о вдруг спасти удастся, зачем страдания пустые?
Нэд снова кивнул, давая понять обережнице, что согласен, и заключил:
— А вы, наставники, поговорите с выучами. Особенно со старшими. Пусть знают о том, какие дела творятся, готовы будут. Да и младшим рассказывайте, — и сказал с нажимом: — помаленьку, не то с перепугу штаны будут по ночам пачкать.
Посадник в сердцах махнул рукой и поморщился:
— Ольст, Озбра, готовьте старших. Дарену я сам скажу, как обратно из казематов поднимется. Завтра отправитесь на лов. Возьмите самых толковых. Ихтор, Руста, отрядите с ними на каждую ватагу по целителю, мало ли что там. Лашта, а ты — по колдуну. Из Донатосовых подлетков тоже кого-нибудь отбери. Ратоборцы. Вы разделитесь на три отряда. Один — в сторону Гориц, другой — к Вайлугам, третий — к Тихим Бродам. Оттуда ныне сорока прилетела, слезницу принесла — де зажирают. Да и Милад погиб. Стало быть, Броды из Семилова ратоборца не дождутся. Заменить парня надо… Ольст, отправь туда Звенца.
Он из твоих — самый толковый. Ну и… осторожны будьте, всяко Серый в те места направится: знает, мерзавец, что сторожевики обескровлены. Коли удастся кого из Стаи его схватить — везите в Цитадель. Может, узнаем, что у паскудника на уме.
Обережники кивали. Нэд прервался и заключил:
— Тяжкие времена для Цитадели настали. Идем, как по тонкому льду. Осторожны будьте. Выучей берегите, да и сами… Лесана.
Посадник отыскал девушку глазами. Она сидела на краешке скамьи, в точности на том месте, где раньше обосновывался ее наставник. Обережница услышала свое имя и встрепенулась. Тамир, который стоял рядом, привалившись к стене, тоже устремил взгляд на Нэда.
— Вы отдохните пока, тронетесь через пару дней с одним из обозов в сторону Белого Яра.
Девушка в ответ покачала головой:
— Мне домой дорога, — сказала она негромко, — там брат у меня. Осененный. Забрать надо да в Цитадель привезти, а то не вышло бы, как с Беляном.
— Осененный? — удивился Глава. — Отчего ж молчала?
Лесана покраснела и ответила:
— Дите ж совсем. Одиннадцать весен. Меня в семнадцать забирали. Думала, рано…
Нэд сердито постукивал ногой по полу:
— Думала… ну, добро, хоть думала. Одно жаль — молча. Не известив никого.
У выученицы Клесха полыхало лицо. Стыдища-то!
— Ладно, хватит ушами гореть. Эдак пожар тут устроишь, — смягчился посадник. — Поезжайте. Тамир, по пути все деревни и веси наузами снабди. Людям объясните, что к чему, да не переусердствуйте. Зазря не пугайте. А потом обратно сразу же — мальца под защиту Цитадели. Ну и… тоже… без лютости там… поберегитесь.
Забота у бывшего Главы вышла неуклюжая, какая-то неловкая, и оттого каждый, находящийся в покое, заметил ее, уловил тщательно скрытое волнение.
— Нэд, — подал голос со своего места Ольст и привычно потер больное колено, — ты не сказал, что делать с парнем.
Посадник сперва не понял, о каком таком парне толкует ратоборец, да и креффы не сразу дошли, а когда дошли, помрачнели. И правда, что с ним делать теперь?
— Лашта, науз на нем поднови, чтобы не мог кинуться.
Колдун кивнул и спросил:
— А… в остальном как с ним быть?
— То-то и оно. Кто его накормит? — дребезжащим голосом поинтересовался Ильд, приглаживая плешивый затылок. — Ему ж, поди, рано или поздно крови захочется.
— Подумаю, — ответил Нэд, понимая, что сколько ни думай, а кому-то все одно придется нацедить пленнику вещей руды. Хранители прости. И не денешься никуда.
Расходились в тяжелом молчании. После рассказа Лесаны и разговора с трясущимся Беляном в душах креффов поселилась беспросветная темная тревога.
Каждый новый день только добавлял людям горестей, усугубляя взваленную на обережников ношу. Ежели и дальше так пойдет — даже каменный хребет Цитадели рано или поздно переломится. Отчего, когда казалось, будто хуже быть уже не может, судьба-злодейка обрушивала на Осененных свой железный кулак?
Увы. Ответа на этот вопрос не было ни у кого.
Ой, светит со-о-олнце по-над ле-э-эсом…
Ой, мне девице — пе-э-эча-а-аль…
Ой, мой лю-у-убый не верне-о-отся-а-а…
Перепу-у-утались пути-и-и…
Голоса у Светлы не было вовсе. Как и слуха. От этого в темном каземате, где и без того было жутко, а под каменными сводами тукалось эхо, делалось еще тоскливее. Да и песню она выбрала… как назло — тошную, долгую, горестную.
Что будет в этой песне дальше, Стеня знал. Девица будет долго-долго убиваться по уехавшему любому, расписывать, как ей одиноко, как летят над лесом облака, как опускается ночь, а потом начнет предполагать, что же случилось с ненаглядным — задрал ли его волк в чащобе, накинулся ли упырь, конь ли ногу сломал или еще какая напасть приключилась. После этого девушка поклянется ждать ненаглядного во что бы то ни стало, а потом приедет ее отец и скажет, что любимого больше нет, де, сгиб обоз, с которым он ехал. Тогда девушка будет петь о том, как ей одиноко, как опустел белый свет, как опостылело все, а потом пойдет на закате бросаться в омут, но из леса к ней вынырнет волк. Тогда несчастная узнает в нем жениха и умрет от его когтей и клыков, плача о горькой своей и его доле, но радуясь, что хоть в миг страдания смогла снова оказаться рядом с ним.
Да, песня была длинная, тоскливая и заунывная. А что самое страшное — сейчас Светла стояла только в самом начале бесконечного жалобного повествования…
Шелкова-а-а трава пони-и-икла,
Тучи че-о-орные ползу-у-ут…
Ой, мой, ми-ы-ылы-ы-ый не верне-о-отся,
Ой, оста-а-алась…
В этот миг, к немалому облегчению Стени, дверь в казематы распахнулась и в проеме возник Дарен, толкающий поперед себя затравленного паренька. Хм. Вроде ж не из выучей. Новенький если только.
— Ишь ты, Стенька, — усмехнулся крефф, — да тебя тут песнями балуют. А вы все каземат караулить не любите. Вон какая красота, заслушаешься…
Светла, услышав разговор, прервала свои скорбные завывания и приникла лицом к прутьям:
— Ой, родненький, это ж кого ты привел? А тощий-то, Хранители прости, тощий…
— Цыц, глупая, — беззлобно шикнул на нее Стеня.
Дарен, крепко держа Беляна за острое плечо, провел его в соседнюю темницу и втолкнул внутрь.
— Тут пока посидишь. Потом решим, что с тобой делать.
Юноша всхлипнул и забрался на деревянный топчан.
— Будет уж сопли-то развешивать. Как девка, право слово! — упрекнул его ратоборец и вышел, запирая решетку.
Пленник скорчился на жестком ложе и подтянул колени к груди.
— А ты-то чего тут сидишь, а? — крефф повернулся к Светле, жадно наблюдающей за ним из своей темницы.
— Дак света своего ясного жду. Вот, сказал, тут будь. Я и сижу, родненький. А как ослушаешься? — И она снова забралась на топчан, где лежала шерстяная накидка.
Стеня виновато сказал наставнику:
— Я ей плащ отдал. Озябнет же…
— Да Встершник с ней. Отдал и отдал. Вот что. Парень, которого я привел — кровосос. Не бешеный, Стенька. В разуме. Говорит, как человек простой. Сидеть ему там, пока Глава не решит, что с ним делать. А твое дело — бесед с ним не вести. Ежели взъярится, пришлешь сразу вестника к Главе… к посаднику бишь. Все понял? Заходить к нему только креффам дозволено. Сиди пока, я тебе Ургая пришлю. Будете вдвоем куковать. А то мало ли…
При упоминании выуча колдунов Стеня встрепенулся. Хоть человек живой! Хоть словом перекинуться, а не слушать Светлины завывания в одиночестве.
Едва дверь каземата за Дареном закрылась, Донатосова дурочка опять приникла к прутьям и тихонько позвала нового обитателя темницы:
— Э-эй, родненький, как звать-то тебя?..
Стеня шикнул на девку:
— А ну, молчи! Посадили? Сиди молча, ишь.
Блаженная застенчиво улыбнулась:
— Дак я ж хоть имя спросить.
— Сиди молча, говорю.
— Ну, молча, так молча.
Она влезла обратно на топчан и вновь разразилась подвываниями:
— Светел ме-э-эсяц в небе то-о-оне-э-эт…
Тьфу! Несчастный страж вернулся на свое место. Скорей бы Ургай пришел!
Тот и впрямь явился меньше чем через четверть оборота. Сел рядом на лавку, затеплил в светце еще одну лучину.
— А чего это она у тебя тут заливается, а? — Колдун посмотрел в сторону темницы, из которой неслись дурехины песнопения. — Выпусти ты ее. Там уж в трапезной вечерю накрывают.
— Выпускал, — пожаловался Стеня на скаженную. — Не идет, клятая! Говорит, свет, де, ясный велел здесь дожидаться.
— Так что ж ей, с голоду, что ли, помереть? — удивился старший. — Донатос, прости Хранители, через седмицу вернется.
В ответ юный ратоборец только плечами пожал.
— Дай ключи, — Ургай взял связку и подошел к темнице Светлы. — А ну, родненькая, давай, кшыть отсюда. Нечего нам песнями душу рвать. Иди, иди…
— Ой… — девушка стиснула на груди шерстяную накидку и посторонилась испуганно. — Да как же я пойду?
— Вестимо как. Ногами. Вверх по всходу. Топай, топай.
— Не-е-ет, родненький…
— А я что говорил, — подал голос со своей лавки Стеня. — Не идет, хоть ты кол ей на голове теши.
— Ладно, — вздохнул колдун, — ступай в трапезную, поешь и возвращайся.
Лицо дурочки расцвело в улыбке:
— Радость ты моя! — Она чмокнула опешившего выуча в щеку и с достоинством отправилась прочь. — Я скорехонько!
— Да не торопись… — не удержался от мольбы Стеня.
Светла ушла.
— Фух… хоть тихо стало.
Тишиной парни наслаждались около оборота, не меньше, и уже было понадеялись, что Светла, как все скорбные рассудком, отвлеклась, нашла себе новую жертву и не вернется, ан, нет.
Тяжелая дверь отворилась и на пороге возникла скаженная:
— Заждались, родненькие? — ласково спросила она.
— Да уж… все глаза проглядели, — признался Ургай.
— Так вот, вернулась я, значит. — Она улыбнулась, держа в руках пузатый горшок, от которого пахло кашей и мясом.