— Дак, не видел же, — Ургай запер дверь Светлиной темницы и вернулся на скамью. — Дай.
Кошка свернулась на коленях выуча и благодарно заурчала, позволяя осмотреть переднюю лапу.
— Это не я. Видать, крыса цапнула, — покачал головой парень. — Ну, иди, иди, а то крефф тебя хватится.
С этими словами парень выставил рыжую охотницу прочь из казематов.
***
Беляну казалось — он окаменел. В этой темноте и холоде. Толстые стены и потолки давили на плечи. Воздух был влажным и затхлым, а в груди попеременно вздымались то страх, то гнев, то ярость, то снова страх. Чего он им сделал? Все, рассказал, ничего не утаил. За что ж его сюда, как скотину? Неужто убьют все же?
И горячие слезы катились по лицу. Да еще бешено стучало сердце, подпрыгивая к самому горлу. Билось яростно и просяще.
Он наверное, задремал… А проснулся оттого, что продрог. Это был плохой, очень плохой знак. В последние дни он мерз слишком часто. И силы то покидали без остатка, то переполняли, как половодье. Белян знал, что с ним происходит. Знал и боялся пуще всего. Убьют. Точно убьют.
Юноша сел на жестком топчане, обхватив руками трясущиеся плечи. Под низкими сводами каземата послышались разговоры. Пленник встал и подошел к решетке — послушать, о нем говорят или нет. Он едва успел приблизиться, как…
Чья-то крепкая сильная рука зажала ему рот, а другая обхватила за плечи с такой силой, что не дернуться.
Узник заорал бы изо всей силы, но не смог — держали крепко. Поэтому он в ужасе забился, не понимая, как в темнице мог оказаться кто-то еще, если она была пуста.
— Тихо, тихо, не трону, — шепотом сказали ему на ухо. — Не блажи, глупый. Тихо…
Он замер. Во-первых, потому что его явно не собирались убивать, во-вторых, потому, что говорили спокойно и даже ласково, а в-третьих потому, что голос был женским.
— Ты кто? — едва слышно спросил он, оборачиваясь.
В синильной тьме сверкнули золотом глаза.
— А тебе-то что?
Пол под ногами пленника закачался. А собеседница мягко отступила вглубь темницы. Теплое золото глаз блестело и переливалось.
— Ты…
— Чш-ш-ш…
Юноша слышал, что в коридоре каземата разгорелась яростная перепалка. Что-то громко говорили Охотники, им звонко вторил девичий голосок.
— Сколько дней осталось до исхода твоей луны? — негромко спросила гостья.
— Два… — ответил пленник и поник головой.
— Плохо дело. На.
Он услышал, как она мягко ступила ближе, а потом почувствовала сладкий запах и тепло кожи. Рассудок заволокла пелена, но юноша смог совладать с собой и отпихнул протянутую руку.
— Пей, дурень, — зашипела незнакомка. — Не то не успеешь. Да не бойся ты. Пей. Только меру знай.
Страшно, нестерпимо зачесались зубы. Во рту пересохло, язык сделался шершавым и словно распух. Горло судорожно сжималось, сердце стучало в висках.
Медленно-медленно он склонился к тонкому девичьему запястью. Она пахла так сладко, так… Нельзя, нельзя терять ум. Острые зубы пронзили кожу, в рот потекла пряная кровь. Тотчас стало теплее, а мир сделался четче. Белян разглядел стоящую напротив невысокую девушку с тяжелой толстой косой, с отсвечивающими золотом глазами и полными губами…
А потом он с трудом оторвался от ее руки и облизал рану.
— Глупый… — тонкие пальцы потрепали его по макушке. — Дите совсем… как же ты попался? Ну, спи, не бойся. Я еще приду.
Она подтолкнула его к топчану. Беляну не хотелось спать, но он покорно лег и отвернулся к стене. А когда повернулся, чтобы спросить, откуда она здесь взялась и кто вообще такая — в темнице было пусто. И все, что он услышал, рассерженный кошачий вопль, а потом разговор Охотников, что стерегли подземелье.
После этого веки пленника отяжелели, и он провалился в блаженную сытую темноту.
***
С тяжелым сердцем Млада зашла в хлев. Сердито ткнула в морду корове ломоть ржаного хлеба, присыпанный солью, накинула на себя старенькую свиту и села доить. Сердце со вчерашнего вечера не находило покоя. И по сей миг не унималось — трепыхалось болезненно и, казалось, будто камень под ним лежал раскаленный. Да и пятнистая кормилица, чуя настроение хозяйки, тревожно переступала с ноги на ногу и недовольно махала хвостом.
— Да стой ты окаянная! — Досадливо хлопнув по крутому коровьему боку, Остриковна сморгнула вдруг побежавшие слезы.
Ручейка обиженно замычала, не понимая, отчего к ней нынче относятся с такой немилостью. Да и откуда ей знать о людских печалях?
…Когда седмицу тому назад в подступающих сырых сумерках в дверь избы постучалась старшая дочь, Млада еще подумала, кого это Встрешник принес, на ночь глядя? И только когда путник откинул с головы капюшон, мать признала в незнакомце Лесану.
— Мира в дому, мама.
— Дочка, — всхлипнув, Остриковна обняла девушку.
— Мира в дому, хозяйка, — из-за спины гостьи выступил мужик, обряженный в такой же, как у Лесаны, длинный плащ.
— Мира, да не стойте, не стойте, проходите, Стояна, Елавь, Русай! Сестра приехала! — крикнула Млада через плечо и засуетилась вокруг приезжих.
Вот только радость ее погасла, когда спутник дочери сбросил с плеч плащ и остался в сером облачении. Колдун! По спине женщины пробежал холодок.
Домочадцы при виде нежданной гостьи радостно загудели, но, завидев угрюмого наузника, смешались. А тот, привалившись плечом к дверному косяку, равнодушно взирал на семейство.
— Это Тамир — соотчич мой по Цитадели, — садясь на лавку, скупо обронила Лесана и начала стаскивать сапоги. — Руська, сумки тащи из сеней, гостинцы там у меня.
Молодший умчался выполнять указание сестры — только пятки босые по половицам застучали.
— Стояна, чего к лавке приросла? Беги баню растапливай, — Юрдон, поклонился обрежнику.
— Не надо. Темнеет уж, — пожалел Тамир растерявшуюся Стешку, теребившую в руках кончик пушистой косы. — Сам затоплю.
С этими словами он вышел, оставив родичей обниматься.
— Ты надолго, дочка, к нам пожаловала? По делу аль проездом? — незаметно вытирая ладонями повлажневшие глаза, спросил отец.
— И по делу, и проездом. Завтра поутру обратно отправимся. Дело у меня до старосты, — сказала Лесана, а сердце сжалось.
— Что ж за дело, коли не тайна? — отец опустился на лавку.
— Не тайна, завтра все расскажу. Утро вечера мудренее.
— И то верно, — закивала Млада, расставляя на столе миски. — Дочь только порог переступила, а ты ее пытаешь. Завтра все, завтра. Пускай отдохнет…
Вернулся Тамир, устроился рядом с Лесаной, вытянул под столом длинные ноги, привалился спиной к бревенчатой стене, прикрыл глаза. Как всю жизнь тут прожил. Причем хозяином. Девушка ткнула его локтем в бок, призывая вспомнить вежество. Наузник дернулся, открыл глаза и Юрдон с удивлением понял — парень заснул! Едва спина опору нашла — прикемарил тот же миг.
— Устали мы, мама, — улыбнулась Лесана. — А тут тепло у вас и…
Она развела руками, не зная, как объяснить — в избе пахло щами, томленой ячменной кашей, дымом, людьми, деревом… Тот, кто несколько дней ехал по лесу и ночевал под открытым небом — поймет. Иным — не растолкуешь.
Поели в молчании, только девушка замечала краем глаза отчего-то обеспокоенные взгляды, которыми обменивались родители. Руська сидел в углу на лавке и гладил сестрин меч, не решаясь при отце вынуть грозное оружие из ножен. Соскочила с печи сонная ленивая Мрыся. Поглядела на гостей, потянулась, зевнула, запрыгнула Лесане на колени и потерлась головой, как бы давая понять, что не забыла.
— Ладно, — поднялся с лавки Тамир, — пойду в баню, а то вовсе сморит.
— Ага, — девушка одной рукой гладила Мрысю, а другой соскребала с тарелки остатки каши.
Едва дверь за колдуном захлопнулась, мать подступила к старшей дочери и растерянно сказала:
— Доченька, я тебе-то на лавке постелю, а уж другу твоему на полу. Иначе и улечься-то негде. Не осерчает?
Та в ответ улыбнулась:
— Да не суетись, ложитесь, как всегда. Мы на сеновал уйдем…
И лишь по тому, как вытянулись лица родителей, поняла, что сказала что-то не то. Сперва не сообразила даже — что именно, а потом уразумела. Незамужняя девка. Молодой мужик. И оба идут спать на сеновал.
— Это что же, родненькая… — мать прижала руку к щеке: — Муж твой?
Дочь, как всегда с ней случалось, ежели не понимали, рассердилась:
— Мама, какой еще муж? Что ты выдумываешь?
Остриковна охнула. Юрдон закашлялся. Молодшие застыли.
— Так как же… вы ведь с ним вдвоем… на сеновал… — шепотом проговорила Млада, заливаясь краской.
— Мы с ним вдвоем шесть суток до вас ехали. И всякую ночь вместе проводили на одной поляне, в одном обережном кругу. А перед тем меня Клесх отсюда увозил. И я с ним ночевала. И на сеновалах тоже приходилось. Что ж они мне все теперь мужья?! — ее негодованию не было предела, особенно после того, как в глазах родителей вместо понимания девушка увидела осуждение.
— Ну… что ж… коли так… — проговорил отец, — тогда ступайте.
Будто мог не пустить! А по лицам Лесана поняла — стыдно родителям за нее, друг перед другом, перед меньшими. И в груди всколыхнулась прежняя обида. Только порог отчего дома переступила, как опять, будто в душу наплевали! Потому от досады Лесана не осталась ночевать в избе, не попыталась хоть как-то избегнуть родительского осуждения. Хотят — пусть судят.
Млада с Юрдоном уже поняли, что снова чем-то обидели дочь, ставшую за годы жизни вне родительского гнезда, такой нетерпимой и резкой. Родители смутились, но она словно не заметила этого, подхватила переметную суму и вышла из дома в ночные сумерки.
Родители горько переглянулись. Не приведи Хранители соседи прознают, что старшая девка с мужиком чужим на сеновале ночь коротала. Поди, докажи, что он сопутник всего лишь ее. Принес же Встрешник… Со дня на день к Стояне сваты должны прийти, сговорить девку со двора. А теперь, покуда тут колдун на постое, жди-пожди. Хорошо хоть завтра со двора тронутся гости нежданные.