— Нет! Не могу! — но сказал это слишком поспешно. Не поверили.
— Не можешь? Или не хочешь? — ратоборец мягко шагнул вперед.
— Не могу… я… они… — юноша сжался на лавке.
— Когда его кормили, Нэд? — спросил Глава, не отводя тяжелого взгляда от пленника.
— Седмицы три назад. Приказал конюху порезать руку. Нацедили чуть-чуть.
— То есть до исхода его луны осталось семь дней?
— Да.
— Сдается мне, нет нужды кормить его и дальше. Да и вообще. Зачем он нужен? — спросил обережник.
Из зажмуренных глаз пленника покатились слезы, а потом он судорожно всхлипнул и разрыдался:
— Я все рассказал! Все!
Глава стоял напротив, скрестив руки на груди. При мысли о том, сколько жизней эти самые руки уже отняли и сколько еще отнимут, полонянина обуял слепой ужас.
А человек тем временем равнодушно сказал:
— Верно. Потому я и спрашиваю: на кой ляд ты нам теперь сдался?
Рыдания Беляна стали еще надрывнее.
— Ты не хочешь делать то, что приказывают, — объяснил ему мучитель. — Зачем в таком случае тебя кормить?
Обережник склонился над жертвой, на кончиках пальцев вспыхнуло голубое сияние.
— Ты или будешь жить предателем, или умрешь предателем. Выбор скудный.
Юноша в ответ спрятал лицо в ладонях, только чтобы не видеть ослепительного сияния Дара.
— Господин, не убивай меня, не убивай! Я ни в чем не виноват! Я не хотел таким становиться! Я никого не трогал и не мучил. Мы шли в Лебяжьи Переходы!!!
— Куда? — ратоборец отступил на полшага. — Куда вы шли?
Пленник заговорил и гнусавый от слез голос, сквозь судорожно стиснутые ладони звучал глухо:
— В Лебяжьи Переходы. Мы хотели там укрыться… от… от вас. Говорят, там много Осененных и с ними сильный вожак. Мы хотели жить!
— Лебяжьи Переходы? Где это? Ну?! — человек снова навис над Ходящим. — Где?
— В лесу! — заверещал Белян, ослепленный разгорающимся огоньком. — В стороне от Верхополья! Люди туда не ходят, там оградительная Черта!!!
Он почти визжал, и мужчина влепил ему затрещину. Рука у Главы была тяжелая. Мальчишка дернулся и замолчал.
— Прекрати орать. Что за оградительная Черта?
— В Лебяжьих Переходах много Осененных, там, говорят, глубокие пещеры, где можно жить, не боясь солнечного света. Туда уходят такие, как мы. А вы… вы туда не можете попасть, Черта не пустит. Но я не знаю, правда ли это. Может и вранье! Мы шли туда, вели свою Стаю. Хотели укрыться!
Обережник молчал, а мальчишка продолжал тараторить:
— Мы не хотели никого убивать, мы не хотели, чтобы за нами охотились! Мы не виноваты в том, что такими сделались!!!
— Как они кормятся? — задумчиво спросил ратоборец, пропуская мимо ушей оправдания пленника. — Почему мы до сих пор не заметили, что там логово?
Белян всхлипнул:
— Там десятки Осененных. Они сильны. Говорят, будто некоторые из них даже живут в городах. Среди людей. Я не знаю, правда ли это… Может, и нет. На Охоту ходят поочередно. Это нетрудно. Можно подкараулить обоз в чаще и приманить кого-то из купцов. Можно за несколько дней дойти до какой-нибудь веси. Можно даже до города доехать… Пожалуйста, не надо меня убивать!
Глава чернел лицом:
— Я спрашиваю последний раз. Можешь ты услышать кого-то из своей стаи? — спросил мужчина, и глаза его показались Ходящему совсем мертвыми.
Под этим тяжелым взглядом не было сил ни лгать, ни юлить. Поэтому пленник всхлипнул, вцепился леденеющими пальцами в лавку и прошептал:
— Могу.
***
— Ну, вот и приехали, выбирайся, — Лесана подтолкнула Руську с саней. — Выходи, выходи, не бойся.
Мальчонок, неповоротливый и круглый в своем тулупчике, сполз с розвальней на припорошенный снегом двор и запрокинул голову, чтобы лучше рассмотреть каменные башни Цитадели.
В этот день, как и в день отъезда из родной веси, было безоблачно. Солнце светило яркое, радостное, от холода перехватывало дыхание, и снег сверкал ослепительно.
— Теперь ты, — Лесана хлопнула Люта по заду. — Да осторожнее, телок! Вот же туша! Ты, по-моему, еще больше стал.
Волк глухо рыкнул, огрызаясь.
— А ну, тихо. Ишь… — она потянула его за веревку.
Оборотень переступил, разминая затекшие лапы, и встряхнулся.
— Шапку не потеряй, — Тамир щелкнул Руську по лбу, отчего с запрокинутой головы паренька слетел заячий треух.
— Ай! — мальчишка расхохотался. — Это что ж, вы прям здесь и живете?
— Живем. Теперь и ты будешь жить, — Тамир вручил ему узелок, собранный матерью. — Держи.
— Я пойду, телка этого в казематы сведу, а там сразу к Главе сходим.
Колдун кивнул.
В этот миг позади хлопнула дверь.
— Лесана…
Девушка улыбнулась, узнав голос наставника. Вот и идти не пришлось. Видать, услышал голоса. Сам спустился. И, правда, долгонько их не было. Может, уж решили, что сгинули.
— Мира в дому! — весело сказала она, оборачиваясь, и тут же улыбка сошла с губ — таким неживым, застывшим было лицо креффа. — Что?
Он стоял на всходе, одетый, как обычно, в черную рубаху с распахнутым воротом. И вроде бы ничего не изменилось. Но глаза…
А смотрел обережник на кого-то за спиной Лесаны.
— Эльха? — в его голосе были разом неверие и надежда.
Девушка обернулась, поглядела на Руську и он, почувствовав на себе взгляды, отвлекся от созерцания каменной стены, оглянулся.
— Кто это? — глухо спросил Клесх.
— Братец мой молодший. Он Осененный, вот, привезла… — ничего не понимая, сказала обережница.
Ратоборец медленно спустился во двор, подошел к мальчику и положил тяжелую ладонь на светлую макушку. Шапку-то обратно напялить Руська так и не удосужился. Стоял, держа ее в одной руке вместе с подорожным узелком.
— Братец… — с непонятной горечью в голосе повторил Глава. — Ну что ж. Пойдем, братец.
И тут же, обернувшись к Лесане, спросил, кивнув на Люта:
— А это еще что?
— Волколак. Говорит, будто знает того, кто веси разоряет.
В глазах креффа впервые промелькнул интерес:
— Серого?
— Да.
Мужчина опустился на корточки перед волком и спросил выученицу:
— Он не Осененный?
— Нет. На солнце слепнет.
— Значит, знаешь про Серого… — задумчиво произнес ратоборец. — Это хорошо. Веди его в каземат.
Девушка кивнула, не решаясь спрашивать о том, что случилось. Но недоброе предчувствие взяло за горло.
— Клесх…
— Позже, — сказал он и повернулся к Русаю. — Идем. И еще раз без шапки увижу, голову откручу.
Мальчишка, все это время зачарованно рассматривавший пояс Главы, испуганно напялил треух.
— Глава, — негромко позвал Тамир. — У меня к тебе есть разговор.
— До вечера терпит?
— Терпит.
— Вот вечером и приходи, — с этими словами он ушел, уводя за плечо сробевшего Руську.
Лесана проводила наставника долгим взглядом и потянула Люта:
— Идем.
Тамир сказал ей в спину:
— Я к Донатосу пойду. Узнаю, чего тут стряслось, пока мы кости грели.
— Угу…
Так они и разошлись каждый по своим делам.
В темнице обережница сняла с головы волка тканину и разрешила:
— Перекидывайся.
Зверь встряхнулся, по шкуре пронеслись зеленые искры и с пола поднялся уже человек.
— Я исчесался весь, — сказал он и присвистнул, оглядываясь. — Вот так покои.
— Тебе сойдут.
Лют, словно не услышал ее слов, растирал руки и плечи.
— Спину почеши, — он повернулся.
— Ошалел? Может еще и поцеловать? — рассердилась она.
— Можно, — ухмыльнулся пленник. — Ну, почеши, трудно что ли?
И передернул плечами.
— Врезать бы тебе, нахалу, — она вышла и закрыла темницу.
— Хоть пожрать-то дадут? — донеслось вслед.
— Обойдешься.
…Вечер принес нежданную метель. Непогода выла и стонала. Ветер швырял колючий снег в каменные стены, поднимал и нес белые вихри, качал деревья. Лесана сидела в своем покое, смиряясь с известиями, которые принес Тамир.
Обережники часто видят смерть. Иногда она проходит совсем близко, иногда касается темным крылом, а бывает, как сейчас, укрывает черным покрывалом тех, кто дорог, кто живет в сердце.
Рядом сопел на лавке утомившийся за столько дней пути Руська. Неужто и его — дите глупое — ждет такая же злая участь: хоронить тех, кто дорог, кто мог бы еще прожить очень-очень долго, но… не прожил? Ведь когда-то и ему скажут, что сестры больше нет. А, может, напротив. Вот так же, приехав однажды в Цитадель, Лесана узнает, что брат не вернулся…
***
Лют лежал на жестком топчане и дремал. Было тихо… Лишь изредка в дальнем куту кто-то вздыхал и ворочался. Но это не мешало, напротив, успокаивало. Когда хлопнула тяжелая дверь каземата, пленник приоткрыл глаза и усмехнулся. Лесана. Знать, поведет его с Главой беседовать.
Оборотень прикрыл веки, продолжая улыбаться.
— Эй, — позвала девушка. — Ты дрыхнешь что ли?
По голосу заметно, что удивляется. Хотя, что удивительного? Чем еще здесь заниматься? Плакать?
Мужчина со вкусом зевнул и ответил:
— Уже нет.
— Поднимайся тогда, — она отворила решетку.
Волколак встал и прохромал к выходу.
— За мной ступай, — буркнула обережница и направилась прочь из узилища.
Идти пришлось недолго — несколько переходов да лестниц.
Там, где в стенах горели факела, Лют зажимал глаза ладонями и недовольно рычал. Так поднялись на самый верх. Уже на четвертом ярусе крепости пленник отстал и поглядел в один из продухов в стене. Присвистнул: высоко! Кажется, до звезд рукой подать.
— Будешь ворон ловить, в поводу за собой таскать стану, — рассердилась Лесана и дернула оборотня за рукав.
Но он все-таки вдохнул полной грудью студеный зимний ветер, тянувшийся через продух, и лишь после этого пошел, куда тянули:
— Не надо в поводу. Просто у вас там воняет… Что уж и подышать нельзя?
Девушка промолчала. Он злил ее. Одним своим видом злил. Да еще нахальство это! Хотелось гнать стервеца до покоев Клесха пинками, и только здравый смысл удерживал от этого бесславного поступка. Чего уж над беззащитным-то измываться? Хотя… он-то бы ее жалеть не стал. Это уж наверняка.