— Вы родители жениха? — задал я риторический и явно неуместный вопрос.
Женщина брезгливо поморщилась; мужчина кивнул и схватился за щеку, точно его пронзила внезапная зубная боль.
— Мои поздравления, — продолжил взаимовежливую пытку я.
— Спасибо, мы очень рады, — последовал скорбный ответ.
Мужчина ухмыльнулся сквозь метафизические зубные страдания. Женщина, чинно сложив руки на коленях, уставилась в пол.
Загнанный в угол напряженным молчанием гостей, я, как прохудившийся мешок, продолжал сыпать бестактностями. Очень скоро выяснилось, что импровизатор из меня никудышный. Круг нейтральных тем исчерпался быстрее, чем того требуют правила этикета. Гости сидели прямо, глядели надменно и приходить мне на помощь не спешили. Обсудив сам с собой все превратности погоды, я беспомощно замолчал.
Нагнетая атмосферу неловкости, в коричневую тишину гостиной влетел чрезвычайно громкий и наглый шмель. Описав круг, словно бы произведя рекогносцировку, он решительно подлетел к дивану и сел даме на плечо. Дама вздрогнула; полосатый шпион, обиженно гудя, принялся исследовать ее длинное скуластое лицо. Дама взмахнула рукой — один раз, другой, третий. Шмель все это игнорировал: виртуозно лавируя между взмахами рук, он пробирался к носу противника. Стараясь сохранять невозмутимость, к увлекательной пантомиме жены подключился муж. Я, странным образом включенный в эту сценку, предложил им свернутую газету, после чего безмолвная битва продолжилась. Гости махали руками, я отсиживался на диванчике для запасных, напряженно наблюдая за ходом игры, и только шмель, нарушая законы жанра, цинично гудел в коричневой тишине. Наконец, вдоволь наигравшись и рассмотрев лицо врага с той степенью скрупулезности, которая ему была необходима, шмель вылетел в коридор.
И снова воцарилось молчание. Подгоняемый безысходностью, я вскочил и, подбежав к окну, принялся с преувеличенным воодушевлением раздвигать шторы. На пол легли прямоугольники пляшущей пыли. Гости досадливо замигали, но стоического молчания не нарушили. Заполнив комнату солнечным светом, я азартно набросился на пестрые развалы свадебных подарков у окна, решив рассортировать их по цвету и размеру.
Увлеченный этой затеей, я не сразу услышал телефонный звонок. Кандидаты сидели безмолвные, безупречно прямые. Пришлось взять трубку.
— Слушаю, — все больше вживаясь в роль лекаря поневоле, властно сказал я.
В ответ послышались странные скрипы, перемежаемые жуткими свистящими сгустками отнюдь не человеческой речи, требовательный треск, прерывистый храп, рокочущие и нахлестывающие друг на друга шумы, словно я своей неожиданной деловитостью вывел из строя старинный, на ладан дышащий прибор. Постепенно мозаика звуков стала складываться не сказать чтобы в слова, но в подобие упорядоченной последовательности лексем, с собственным, скрытым пока смыслом. Я напряг слух, приняв форму огромной, отзывчивой ушной раковины; я практически сросся с телефонной трубкой и очень скоро различил в трескучей музыке отрывистый речитатив Котика. Изъяснялась она с помощью сложной двоичной системы свистов и хрипов разной длины, отдаленно напоминающей азбуку Морзе, выстреливая вербальные цепочки пулеметной очередью. Доведенный до отчаяния криптографической тарабарщиной, в какой-то момент я с удивлением обнаружил, что начинаю ее понимать.
Отщелкивая буквы, Котик телеграфировала:
— Это родители Костика? (присвист) Что вы… (хрип) Предложите им… (присвист с хрипом) Развлеките их… (череда шумов) Мы ненадолго…
Уловив предательский смысл сообщения, я сгорбился над трубкой и отчаянно зашептал:
— Но я с ними незнаком! Я не знаю, о чем с ними разговаривать!
На что трубка обрадованно зашепелявила:
— Вот спасибо! (свист) Молодца! (хрип) Скоро будем! Не скучайте!
Скучать действительно не пришлось.
Не успел я бахнуть трубку на базу, как гостья горько и безутешно разрыдалась. Муж, выглядевший скорее удивленным, нежели расстроенным, стал неуклюже ее успокаивать.
Закаленный слезами невесты, я невозмутимо плюхнулся на диван.
Он увещевал, вальсируя словами; она же танцевать не хотела и не могла, нарочно наступая партнеру на ноги и сбивая с ритма.
— Лена, дорогая, ну что ты… Успокойся, пожалуйста…
— Дочь мороженщика! — раскачиваясь, завывала та.
— Ну что ты, ну прекрати… Что о нас подумает хозяин дома…
— Я привез фату, — счел нужным уточнить я. Как всегда, не вовремя.
— Дочь мороженщика! — зашлась в отчаянном крике гостья.
Никого на свете не интересует фата.
— Не дочь, а падчерица…
— Какая разница! — всхлипнула гостья, яростно стукнув по диванной подушке. — Тебе все шуточки! Тут сын погибает…
— Не драматизируй.
— Разве такого будущего хотели мы для нашего ребенка? Торгаш! Помощник мороженщика!
— С нашей фамилией серьезного математика из него все равно бы не вышло…
— Лебедев, я тебя в последний раз прошу!
— Вот если бы Лаплас… Лаплас совсем другое дело… Или Лагранж. Или Лиувилль на худой конец…
Я вспомнил Лобачевского, но тактично промолчал.
— Я не понимаю, не понимаю… Как ты можешь… В такой момент…
— Лена, прошу тебя, обсудим после… неудобно…
— Зачем, скажи мне, зачем Костик это делает? Это все ты, Лебедев! Твоя гнусная ирония! Твое хваленое чувство юмора! Твое попустительство! Твое безразличие!
— Он волен поступать как ему заблагорассудится, — цедил сквозь зубы тот.
— Эта свадьба перечеркивает все, к чему он… к чему мы столько лет шли! Столько усилий… столько жертв… бессонные ночи… и все впустую!
— Какие жертвы, о чем ты… Давай без пафоса. Это пошло в конце концов. Костя взрослый мужчина, он в состоянии решать…
— Чушь! Он просто плывет по течению! Он женится в пику мне!
— Ну, знаешь… это перебор. Мальчик просто-напросто влюбился. Вполне веское основание для брака.
— И это говоришь мне ты?
— Лена, прошу тебя…
— Тебе это основание не казалось достаточно веским целых два с половиной года! Только когда родилась Ириша…
— Дорогая, сейчас не место и не время это обсуждать, — корректно улыбнулся Лебедев, косясь на меня.
Я целомудренно потупился.
— А где место? И когда время? Правильно мне мама тогда говорила… Нужно было выходить за Марецкого!
— Может, и правильно, но теперь, к сожалению, слишком поздно: Марецкий женился и год как умер.
— Ты никогда меня не любил! — зарыдала в платок Лебедева.
— Дорогая, давай обсудим это дома, в спокойной обстановке…
Но та уже вновь переключилась на сына:
— Влюбился! В эту юродивую? В эту крокодилицу с соломой вместо мозгов?
— Ты так не думаешь… Успокойся, сама же потом будешь сожалеть о сказанном… Ну какая она крокодилица… Скорее вербная веточка…
Но Лебедева уже не могла успокоиться. Главное отличие женщин от мужчин — неистовая непримиримость.
— Что у нас общего с этими ужасными людьми? — стенала, ломая тонкие пальцы, она. — С этим сборищем кувшинных рыл? Что мы делаем в этом бесконечно пошлом, безвкусном, крикливо и напоказ обставленном курятнике?
Но они не знали еще всех сюрпризов курятника. Я с тайным злорадством предвкушал появление невесты в свадебном платье.
Вследствие некоего хитрого осмотического процесса комнатный сумрак проник в этих людей. Лебедева исступленно кусала мокрый платок.
Лебедев, скроив страдальческую мину, цедил:
— У меня все это тоже особого воодушевления не вызывает, но мы должны уважать выбор сына… Каким бы чудовищным этот выбор ни был…
— Он просто задиристый мальчишка, заигравшийся в нонконформизм! Он сам не понимает, что творит!
— Ему скоро двадцать. Самое время отнять ребенка от груди. Ничего, — протянул гость, неловко обнимая жену, — ничего, не век же ему гадким утенком… Вот женится, поумнеет…
— Как же, — ядовито всхлипнула Лебедева, сверкая глазами, и высвободилась из объятий. — Тут поумнеешь. У мороженщика на подхвате!
— Если вам так претит этот брак и эта семья, почему бы не высказать все это им в лицо? — ненавязчиво вступил я.
Кандидаты уставились на меня с тем же изумлением, что и бройлеры полчаса назад.
— Невозможно.
— Исключено.
— Вы шутите.
— Нисколько, — с невиннейшим видом возразил я, ангельски улыбаясь и поправляя нимб.
Гости, испуганно переглянувшись, одновременно и отчаянно заговорили и зажестикулировали:
— Нет, обратного пути нет…
— Все уже спланировано… задокументировано…
— Оплачено… оговорено… пересмотру не подлежит…
— Долги… чудовищные суммы…
— И потом — скандал…
— Неприятности…
— Огласка…
— Все эти люди…
— Что скажут на службе…
— Что подумают родственники…
— И соседи по дому…
— Нам это совершенно ни к чему…
Я обреченно вздохнул:
— Но вы хотя бы попробуйте, просто попробуйте сказать правду.
— Невозможно.
— Немыслимо.
— Что ж, — сказал я, вставая.
— А впрочем, впрочем… это не лишено смысла, — с сомнением протянул Лебедев.
— Ты думаешь? — с надеждой подхватила его жена.
— Так и сделаем.
— Поставим курятник на место.
В этот момент дверь распахнулась и в комнату с грохотом пустых молочных бидонов ворвались хозяева курятника.
— Рады вас видеть!
— Какая честь…
— Польщены…
— Нет, это мы польщены…
— Прошу…
— Только после вас…
— Давно мечтали познакомиться…
— … необыкновенная дочь…
— … замечательный сын…
— … прекрасный дом…
— …чудный сад…
— … не могли дождаться…
— … великий день…
Оглушенный напором превосходных степеней, я каменным истуканом врос в свой одинокий диванчик. Градус всеобщей любви превысил все мыслимые нормы, ртутный столбик благолепия достиг максимальной отметки. Гостиная, в которой минуту назад велись прохладные беседы, накалилась, как доменная печь, натужным радушием.
Обливаясь потом, я попытался улизнуть на террасу, но оттуда, препятствуя отступлению, появилась пугающе бледная невеста и, не обращая внимания на гостей, бесстрастно бросила родителям: