— Это куда это мы бежим? — на дороге неожиданно возникла бабка Семеновна.
Мужики сбавили ход.
— Мы это… За червями. Завтра на рыбалку! — бодро ответствовал Колян как самый сообразительный.
— А ты кто такой будешь?
— Брат мой! На рыбалку приехал! — поддержал Толян.
— Так кто ж на рыбалку за червями впотьмах ходит? — Семеновну их отговорка не убедила.
— А ты что, Таисия Семеновна, не спишь? — перешел в атаку Санек. — Спать тебе давно пора, а не по деревне бегать да смотреть, кто куда бежит.
Семеновна обиженно поджала губы:
— Идите, идите, все одно — ничего не поймаете.
Ее слова пропустили мимо ушей.
Вышли к реке. Вдоль нее шла разъезженная тракторами дорога: справа — сама река, редкие деревья, слева — заброшенное поле, за ним — пути, а дальше — пустота, вырубленный лес. Если в деревне фонари горели хоть через один, то здесь была тьма кромешная.
— Ну, какое дерево? — сбросив лом на землю и утерев пот, спросил Толян.
Санек оперся на лопату и задумчиво почесал подбородок:
— А кто его знает… Это же когда? Сорок лет назад было!
— Как это — «кто его знает»?! Ты что — охренел? Мы че сюда бежали-то? — неожиданно напал на него пьяненький, а потому храбрый Толян.
— Ты не переживай, ты вспомни, — посоветовал Колян Саньку, снова стрельнув у Толяна «Союз — Аполлон» и закуривая.
Перекурили.
— Вряд ли батя на тот конец дороги бегал. Он где-то здесь закопал — поближе к поселку, — Санек посветил фонариком в разные стороны, а потом решительно шагнул к первому попавшемуся дереву и ткнул пальцем сбоку от него: — Здесь.
Вытянули спички: сначала выпало копать Саньку. Он поплевал на ладони и шагнул в траву под деревом. Колян с Толяном уселись на толяновский пиджак чуть поодаль, но так, чтобы удобно было направлять свет фонарика на Санька.
— Пять литров!.. — мечтательно протянул Толян. — Это и самим хорошо выпить можно, и мужиков напоить… Генку Яковлева, Иваныча, Михалыча, Леху…
— Это мои пять литров! — оборвал его мечты Санек. — Вам налью за помощь — и все! Мне его до Нового года хватит. Светите лучше! Расселись! Ни черта впотьмах не видать!
— Какой фонарик дал — таким и светим! — отозвался Колян.
Птицы смолкли, пятничного разгульного поселка было не слыхать, рыба и та не плескала. Если не обращать внимания на пыхтение и матерок Прохина, на скрежет лопаты по камням, то слышно было, какая тишина вокруг. Невидимая, впереди шуршит река да лес на том берегу нет-нет да вздохнет, ворохнется, как живой.
Колян откинулся на спину, положив руку под голову. И заметил вдруг, какие здесь, в Путейном, яркие звезды. И их так много — россыпи! И Млечный путь — во всей своей красе, от одного края до другого. А он думал, что Млечный путь видно только в детстве.
— Нет, это кранты! — выругался Санек. — Ни хрена не видно. Мне бы посветить нормально. Определиться. Я место узнаю, если со светом… А так копать — без толку.
— Был бы у меня «ижак» на ходу — можно было бы фарами посветить… — задумчиво протянул Толян.
— Я на машине, — оторвал взгляд от неба Колян.
— Етишкин кот! Че ж ты молчал?!
Подхватили лопаты и лом и побежали к Толяну на двор.
— А че мы с лопатами-то бежим? — спросил Колян.
— Кругом одно ворье! — объяснил Прохин.
Встретили по пути еще кого-то, но уже не обратили внимания. Хотя им что-то и кричали вослед.
— Ну ни хрена себе! — Санек аж три круга вокруг бумера обежал, перепрыгивая каждый раз через картофельную яму. — Ты где такую тачку взял?!
— Да клиент один на выходные в ремонт пригнал… Ну я и позаимствовал в личных целях, — Колян снова вошел в роль автомеханика.
— А… — успокоился Санек. — Ну, поехали, че ли?
Прихватили толяновскую лопату.
Приехали, нашли дерево, где копали, поставили машину.
Прохин задумчиво посмотрел на дерево:
— Не это. То поменьше было.
Колян с Толяном, с азартом схватившиеся за лопаты, растерялись.
— Конечно, поменьше, — подумав, согласился Толян. — За сорок лет оно должно было вымахать — ого-го.
— За сорок лет оно вообще должно было стать огромным… — добавил Колян.
— Посвети-ка вдоль всего берега, — сказал Санек.
Колян немного развернул машину и включил дальний свет. Большое дерево было метрах в двадцати. Прохин уверенно показал на него и решительно отправился туда с лопатой.
Поставили машину так, чтобы светила под дерево. Колян взял вторую штыковую лопату, а Толяну досталась совковая — землю отгребать. Взялись за работу.
Через двадцать минут Прохин с Толяном только разогрелись, а Колян уже начал трезветь и злиться: руки, не привычные к работе, покрывались мозолями, спину ломило. Но попросить перекур ему показалось не по-мужски. Тем более что лопаты время от времени звонко во что-то стукали, и сердце у каждого обмирало: она! И тихонечко, любовно, тут же лезли туда руками. Но это всякий раз оказывалась не бутыль.
— Ладно, перекур, — наконец разрешил Санек, и они расселись на траве.
— Больше у этого дерева копать не будем, — сделав пару затяжек, сообщил Прохин. — Там дальше еще одно большое дерево — у него, значит.
— Скоро найдем мы ее, родимую. Лежит, ждет своего часа… — мечтательно протянул Толян. — Я как глаза закрою, так и вижу ее: большую, стеклянную…
— «Ждет своего часа»! — передразнил Прохин. — Сейчас штыковой копать будешь. Не умеешь бабу приструнить — вкалывай!
— А что это Наталка-то такая бешеная? — поинтересовался Колян.
— Так это… я же как начну — так остановиться не могу, — опустил, засовестившись, глаза Толян. — Запои у меня. На работу не выхожу.
— Что же ты остановиться не можешь? Пацаны у тебя, семья…
— Надо мне. Душа просит, понимаешь? Наталка все деньги отберет, штаны отберет, чтобы из дому не убег. Я проснусь — а внутри все так и трясется, будто оборвется вот-вот. И плохо так. И стыдно, стыдно…
— Стыдно-то за что? — не понял Колян. — Ты же во хмелю всегда был тихий…
— Не знаю, за что… За себя стыдно. Так стыдно, что и глаза бы не открывал. И тут я как бухнусь на колени, прямо в одном исподнем, крестом себя осеню и молюсь. «Господи, — говорю, — раб я есть твой, и завсегда я на коленях перед тобою. Господи Иисусе Христе, прости меня грешнаго…» Надо это мне, понимаешь?
— Стыдно ему! — вклинился Прохин. — Совестливый нашелся!
Толян сник.
Колян молчал.
Санек сплюнул:
— Копать пошли.
Снова с азартом взялись за работу. И снова лопаты нет-нет да и звякали о камень. И все казалось — вот-вот, вот сейчас блеснет крутой стеклянный бок. Коляну ладони жгло немилосердно, но и бутыль найти хотелось. Первому. Вперед Прохина.
— Зря ты так с Веркой… — задумчиво обронил Толян, пыхтя и вытирая пот.
— Чего? — обрадовавшись поводу передохнуть, спросил Колян.
— Ну… Не признал ее… — Толян тоже выпрямился и оперся о черен лопаты. — У нее мечта была — тепловозы водить. Ее в техникум не взяли — баба! Двадцать лет путейщицей отработала. А все мечтала… Вот и пьет.
— Да?
— Да.
Какое Коляну дело было до чужих мечтаний? Ведь у него все сбылось. И будет сбываться долго-долго. Он даже и не мечтал ни о чем теперь.
Прохин продолжал копать, как будто за ним гнались.
— Че ты от меня хочешь? — вспылил Колян и вонзил лопату в землю по самый черенок. — Чего?
— Ничего… — пожал плечами Толян и тоже стал копать.
— Чу! Как будто где-то шумит?.. — остановился Прохин.
Остальные прислушались: и вправду тарахтел трактор. И тут же показался свет фар со стороны полустанка.
— Кого несет ночью на реку? — удивился Толян.
— Так, про бутыль молчим, — пригрозил Санек.
Но молчать было бесполезно. С подъехавшего трактора кулем вывалилась местная баба — Любка Гаврилова, жившая неподалеку от Верки.
— Толька, Сашка, а я думала, Верка брешет! А вы и впрямь самогонку искать побежали! — обрадовалась она, увидев в свете фар перекопанную вдоль и поперек землю. — А Верка как мне сказала, так я и не поверила. Не поверила, а Лешке своему сказала. А он сказал — брехня. А сам тихой сапой из дома слинял и на трактор. Вот, поганец, один хотел примазаться, — она погрозила кулаком так и не слезшему с трактора и при этих словах отвернувшемуся в сторону мужу. — Ну так эту тарахтелку за семь верст слыхать. А я думаю, брешет — не брешет, а мужа одного не спущу. Прыг к нему и намертво. Я же такая — уж ежели чего надумала, так меня не заворотить. Нашли бутыль-то али нет? А, не нашли, вижу. Так мы это — не с пустыми руками. С лопатами приехали. Где копать-то, Прохин? А то я думаю…
— Сама ты — тарахтелка! — не выдержал Санек. — Какая бутыль, какой самогон? Ты ваще че мелешь?
— А ты не хитри, не хитри, — подбоченилась Гаврилова и скомандовала мужу: — Слезай, Леха, копать будем. Мы тоже хотим…
— Это мой самогон! — снова перебил Санек.
— Ага! Значит, есть бутыль! — обрадовалась Гаврилова. — Копай, Леха.
— Мужики, — Леха спрыгнул с трактора, — может, я вам помогу?
Злой Прохин переводил взгляд с него на Любку, с Любки на Коляна с Толяном. Последние молчали, не зная, что сказать: бутыль была прохинская — пусть выкручивается.
Видя, что помощи не дождется, Санек буркнул:
— Копайте у того дерева, — махнул рукой дальше вдоль дороги и неприятно добавил: — Копай, Леха.
— Э-э нет! — снова включилась Гаврилова. — Вы только что у березки копали, а нам на рябинку показываешь. Если под березкой закопали, так и мы будем под березкой копать! Думал, проведешь нас, задарма работать отправишь да сам еще и поскалишься потом, ирод, а я… — но тут она осеклась, углядев растерянность на лице Прохина. — Так ты и не запомнил, какое дерево было? — ахнула Гаврилова. — Верно говорят: мужик — он вдаль глядит, а под носом ни черта не видит. Бутыль, бутыль! Бутыль он запомнил, а дерево — нет. Они же все разные! Тут и березки есть, и рябинки, и ольха, и даже вон там елка корявая. Так под каким батя твой самогонку закопал?