Прохин озадаченно молчал. А потом решительно выдал:
— Это была не елка!
— Уже лучше! — Коляну почему-то стало смешно: действительно, Гаврилова была права: деревья все разные, а они даже не подумали об этом.
— Че-то мне кажется, что ольхи тут раньше не было… — робко предположил Толян. — Берег сухой был, высокий, а она воду любит. Это теперича берег заболачивается — вот и ольха появилась…
— Ладно, ольха тоже отпадает, — согласился с его доводом Санек.
— Березка. Чует мое сердечко — березка! — Гаврилова прижала руку к сердцу. — Бежим, Леха, к тому дереву, копать будем, пока эти остолопы стоят как вкопанные. Что один, что второй — давно ум весь пропили. Третьего не знаю, но по морде вижу — чурка чуркой. Неужто им в руки все достанется? Беги быстрее… — они отошли, и слова стало не разобрать.
— Рябинка! — топнул ногой Прохин. — Рябинка это была.
— Че ж мы тогда полчаса под березкой копали?..
Перекопали все от березки до стоящей метрах в трех рябинки и вокруг нее. Сели перекурить.
На Коляна прибоем накатывал смех. Вроде протрезвел давно, а тянуло хихикать. Как представлял себя со стороны — мэр Великонивского района в китайском вонючем пуховике и кирзачах копает землю где-то в тмутаракани ночью — так и трясло его от беззвучного хохота. Дома от армянского коньяка нос воротит, а тут…
Толян хотел что-то сказать, но за спинами раздались голоса; мужики дружно обернулись.
Из темноты на них плыли две огромные темные фигуры. Попав в лучи фар, они превратились в двух дородных баб.
— Прохин, а Прохин, а че вы тут делаете? — подбоченилась одна, а вторая, как девочка, прыснула в кулачок.
— А вас откуда нелегкая принесла? — недовольно откликнулся тот и обратился к Коляну: — Знакомься, местные сороки-сплетницы Надька с Варькой — узнаешь?
— Как это — откуда? — заговорила вторая. — Земля слухом полнится. Клад, говорят, ищете. А у нас отродясь кладов не было. Вот и охота поглядеть, как энтот клад выглядит.
Колян вглядывался в баб, пытаясь определить возраст, сообразить, как вести себя. Но деревня быстро старит — им могло быть и сорок пять, и шестьдесят. Всяко они были старше и смутно знакомы… И вдруг Колян в ужасе узнал в говорившей Надьку — первую красавицу их полустанка. Его привезли в Путейный после первого класса, гордого — школьника! — а она уже оканчивала местную семилетку. Он тогда и не понимал ничего, только слушал, как в след ей по полустанку вился шепот: Юшина пошла… С ней тогда встречался Санек.
А теперь она стояла перед ним — бабка бабкой: морщины, корявые руки, седые волосы из-под платка. Колян зло отвернулся: хватит с него на сегодня.
Между тем оказалось, что вслед за этой парочкой подтянулись и Надькин муж, машинист Иваныч, и чьи-то дети, на которых тут же накинулась Варька, прогоняя домой.
И Гаврилова балабонит, не затыкаясь:
— А чей-то вы приперлися? Это наша бутыль, и мы ее никому не отдадим. Скажи, Прохин, никому не отдашь? А то они и лопаты притащили, и лыжи намазали. Что, Юшина, глядишь? Губу-то закатай, закатай, губа не дура, язык не лопата! А вам ваще спать пора — чья это мелюзга? А ты, Леха, копай иди, че перестал-то?
— А ну цыц! — не выдержал Прохин. — Вон все пошли! Вон! Никто вас сюда не звал!
— Э-э, хороший ты мой, ты людей не обижай, не плюй в колодец — пригодится воды напиться. Поле — не твое, река — не твоя, берег — не твой. Это все наше, наше, где хотим — там и копаем! — хитро глядя из-под выбившейся пряди, подошла к нему Надька.
— Ладно тебе, Санек, — подал голос Иваныч. — Спокон веку все вместе делали, так уж и нонче нечего свои порядки заводить.
— С каких «покон»?! Что вы все колхозом-то живете? Уже и времена давно изменились, и порядки! Идите на тот конец поля, к излучине, и копайте там сколько влезет. Под нос не суйтесь!
Колян обалдело переводил взгляд с одного на другого. И Варьку Якимову — верную подругу Надьки — он тоже вспомнил. Хотя и знал обеих мало — все ж таки разница в возрасте. И она старуха старухой. А туда же — клад им подавай, самогонку!
— Вот ведь людям ночью не спится, — не выдержав, сказал он вслух.
— Это брат мой! — встрепенулся Толян, предупредив расспросы.
— А где копать-то? — спросил Иваныч.
— Нашел, кого спрашивать! Спать шагайте, больше спишь — меньше грешишь! — снова завелась Гаврилова. — Они березку от рябинки отличить не могут. А тут, между прочим, — она махнула рукой в противоположную сторону, — еще одна березка была. Большая!.. Только ее потом мужики спилили.
— Не было тут больше никакой березки! — рявкнул Санек.
— Ах, не было?! Я ее хорошо — очень хорошо! — помню, — неожиданно Гаврилова наскочила на Прохина, — мы под ней с тобой целовались, когда ты с армии вернулся, дурья твоя пустая голова, как ты мог забыть?!
Все с интересом посмотрели на Санька, который едва подавил смешок, глядя на женщину сверху вниз.
— А говорил, что любишь! — обиженно взвыла Гаврилова и вцепилась Прохину в отвороты пиджака.
— Значит, пока я был в армии… — тихо сказал незаметно подошедший Леха.
Леха всегда был тихий и незаметный. Но жену ревновал сильно. Гаврилова, которая, казалось, не затыкалась никогда и ни при ком, вдруг потеряла дар речи. Леха молча отстранил ее, оставшись один на один с Прохиным.
Прохин излишне громко поинтересовался:
— Спятил? Сколько лет-то прошло? — и уже откровенно расхохотался Лехе в лицо: — Как будто ты не знал!
Леха взял лопату.
Услужливый Толян всунул Прохину лом. Коляну же отчаянно захотелось вломить именно Прохину.
— Люди, люди, че же это такое делается? Че же вы стоите? Смертоубийство же будет сейчас, вот вам крест, будет! — заголосила Гаврилова, ничего, впрочем, сама не предпринимая.
Леха молча набросился на Прохина. Прохин неловко отбил удар. Любка заголосила громче. В потасовку кинулись Толян с Коляном, не то помогая, не то пытаясь разнять дерущихся.
— Осина здесь была, осина! — вдруг звонко крикнула Надька, совсем как тогда, когда-то…
— А ты с кем под ней целовалась?! — взревел Иваныч, что неожиданно вконец развеселило Коляна. И тут же ему прилетело чем-то по голове.
Когда Колян пришел в себя, он почему-то был весь мокрый и от него еще сильнее разило гарью, парфюмом и потом. А над ним стояла, склонившись, Верка. Верка молчала. Молчал и Колян, глядя на нее снизу вверх.
— А ты, значит, мэром стал… — тихо сказала она.
У Коляна язык не повернулся соврать про механика: он промолчал.
— А ты че приперлась?! — на фоне неба рядом с Веркиным лицом возникла физиономия Санька со здоровенным фингалом под глазом.
Он отбросил в сторону ведро, из которого и поливал Коляна.
— Вы водочки хотели взять? Хватит, намаялись… — тем же тоном напомнила Верка, но быстро исправилась: — Водки принесла — деньги гоните! — и показала две «маленькие».
— А ну пошла вон отсюда! — Прохин ловко подхватил ее под руку и потащил прочь. — Не нужна нам твоя водка! Нам и без твоей водки, знаешь, как хорошо?!
— Не нужна, не нужна! — фальцетом выкрикнул Толян с таким же фингалом, как у Прохина, и с глазами, полными — хоть плачь — сострадания, кинулся к Коляну.
Колян сел, а потом, слегка покачнувшись, с помощью брата, встал. Затылок ломило. У березки с видом победителя сидел тоже изрядно потрепанный Леха, а вокруг, как курица, кружила Гаврилова. Надьки и Иваныча не было.
— Че ты к бабе привязался! — вступилась за Верку Варька. — Вам-то че — нажрались, протрезвели, а ей — в тюрьму?
Санек обернулся к ней, и Верка тут же вырвала руку, отошла в сторонку и замерла там, едва видимая во тьме.
— Ты не понимаешь! — кинулся за ней Толян. — Ты думаешь, нам выпить нужно, да? Нет! Нам не водка нужна. Это — не выпить, это — мечта, понимаешь? Взять и вот так, запросто, выкопать пять литров самогона. Думаешь, мы тебе мечту на водку променяем? Мечту?!
— Вы вообще не там копаете, — спокойно сказала Верка. — Прохин не видел, как его батя закапывал бутыль.
— Ты как будто видела! — крикнула из-под березки Гаврилова.
— Я — нет. Михалыч знает. И это — совсем не у речки, — пояснила та и как ни в чем не бывало ушла.
— И правильно, что баб не берут машинистами! — зачем-то крикнул ей вслед Санек.
— Поедем за Михалычем? — спросил Колян.
Михалыча дома не было.
— А где он может быть в два часа ночи? — удивился Колян и посмотрел на всех, ни к кому конкретно не обращаясь.
Все замялись.
— Пойдем, че ли, у Семеновны спросим? — робко махнул рукой в сторону соседнего барака Толян.
— В два часа ночи? — уточнил Прохин.
— Но ведь совсем ничего осталось-то! — взмолился Толян. — Только Михалыча найти — и, почитай, в руках она уже у нас, бутыль-то.
— Ой, вот сейчас нам Семеновна и пропишет по первое число! Откуда ж ей знать, где Михалыч по ночам шлындает? Она что ему — надзиратель, что ли? — завела свое Гаврилова, но сама же побежала к соседнему дому и воровато замерла под окном. — Спит, поди?
— Спит! — хохотнул Санек. — Да ты своими воплями весь полустанок взбудоражила!
И тут же в окошке Семеновны вспыхнул слабый огонек.
— Семеновна! Выходи! Дело срочное есть! Особой важности! — забарабанила в стекло Гаврилова.
— Это чтой-то у вас за дело тако? — демонстративно кряхтя, вылезла на крыльцо Семеновна в рабочем пиджаке, накинутом на ночную рубашку, и в галошах.
Прохин попытался объяснить, но Гаврилова легко перебила его и затараторила:
— Михалыч не знаешь где? Срочно, до зарезу нам нужен. На тебя одну, спасительницу нашу, вся и надежда!
— Михалыч, значит, нужон? — нехорошо прищурилась Семеновна. — А вот возьму и не скажу вам, где он. Вот энти вот, — она кивнула в сторону Коляна, Толяна и Прохина, — тоже мне не сказали, зачем на ночь глядя на реку бегали. Понаврали с три короба и хоть бы хны. Только я и без вас знаю, какое у вас дело на речке было.
Семеновна гордо вздернула остренький подбородок.
— Ну и какое? — угрюмо спросил Прохин.