Впоследствии Гу Му вспоминал: «Несмотря на то что я был связан обязательствами по строительству третьей линии, для меня стало большой честью поехать обратно в Пекин для участия в оппозиции – “февральском противотечении”».
30 января в 11 часов он прибыл в столицу. Не успев сойти с самолета, Гу Му попал в руки цзаофаней и был арестован.
Утром 31 января, когда Гу Му мучили уже на протяжении пяти часов, появился человек от Чжоу Эньлая: титаническими усилиями ему удалось договориться с цзаофанями, и Гу Му увезли в Чжуннаньхай, в кабинет у Северных ворот.
Занимаясь строительством третьей линии, Гу Му делал все возможное, чтобы снизить или ослабить пагубное влияние «культурной революции» на базовые работы. Однако он не мог знать, что цзаофани и стоящие за ними политические силы уже раскинули свои сети и расставили капканы. Эпизод в аэропорту был только началом, впереди его ожидал град смертоносных стрел.
В начале февраля группировка цзаофаней из Пекинского университета химической промышленности предъявила Гу Му обвинение в «сопротивлении Председателю Мао». 7 февраля он сделал такую запись в своем дневнике: «Химпромовцы только что объявили меня контрреволюционным элементом: виновен по статье номер один. Это значит, что на каком-то из заседаний я заявил, что Председатель не дружит с головой. Я говорил что-то подобное в узком кругу, но не припомню, когда и где».
Всем было хорошо известно, какие последствия ожидали человека, объявленного контрреволюционером в годы «культурной революции». Гу Му задействовал все свои связи и обратился к Ли Фучуню. Чжоу Эньлай и Ли Фучунь подробно объяснили Мао Цзэдуну, что произошло: поверенный одного из отстраненных чиновников намеренно преувеличил и исказил какое-то негативное высказывание Гу Му и сообщил его цзаофаням. Председатель принял такое объяснение: Гу Му удалось избежать той грозы, которой он так страшился. Однако в глазах Мао Цзэдуна он уже не был тем прежним Гу Му – человеком, вызывавшим восхищение Председателя.
Потрясение цзаофаней перешло в гнев.
10 февраля две группы людей приехали к Гу Му с обыском и конфисковали шкаф с документами. Узнав об этом, Чжоу Эньлай направил в Государственный комитет по капитальному строительству поверенного с собственноручно написанным письмом и приказал ему не уходить, пока собственность не будет возвращена. На другой день документы вернули, но это только сильнее разозлило цзаофаней.
11 февраля 1966 года на вечернем оперативном совещании Е Цзяньин осудил Кан Шэна, Чэнь Бода и Чжан Чуньцяо: «Вы спутали дела в партии, правительстве, промышленности и деревнях. Но и этого вам мало: теперь хотите внести хаос в армию! Чего вы этим добиваетесь?» Он задал им вопрос: «В Шанхае захватили власть и назвались шанхайской общиной – это серьезное событие, которое касается государственного строя. Зачем самовольно менять название, не обсудив это с Политбюро? Разве для революции не нужно партийное руководство? Не нужна армия?»
Сюй Сюцянь добавил: «Армия – это столп, на котором держится диктатура пролетариата. Внося хаос в армию, вы лишаете себя опоры».
К ним присоединился и Не Жунчжэнь: «Когда хочешь добраться до отца, нельзя чинить расправу над ребенком и впутывать членов его семьи. Жестоко притеснять ветеранов, добивать лежачих – вот где дурные намерения на самом деле!»
12 февраля группа цзаофаней государственного комитета по капитальному строительству ворвалась в малый актовый зал Чжуннаньхая и учинила двухчасовой публичный процесс над Гу Му. Ли Фучунь и Ли Сяньнянь слушали их обвинения до двух часов дня, после чего прекратили заседание.
Утром 13 февраля в Чжуннаньхай прибыла группа из пятнадцати человек – представителей кабинетов по формированию строительных спецвойск. Всю первую половину дня они рассказывали об ошибках и просчетах Гу Му в работе. Было ясно, что за ними стоит какой-то организатор.
Вечером того же дня Ли Фучунь отправил Гу Му срочное сообщение: в нем был специальный выпуск газеты – прицельный удар по Гу Му. В заголовке крупным шрифтом значилось: «Жестоко порочит Председателя Мао, активно ратует за Лю Шаоци».
14 февраля Чжоу Эньлай провел оперативное совещание в Политбюро, во время которого между сторонами вновь произошел конфликт. Затем встреча была прервана телеграммой от Мао Цзэдуна. Дневниковая запись Гу Му (с. 47) считается единственным источником информации об этом совещании:
«14 февраля. Погода ясная.
После обеда присутствовал на оперативном совещании, созванном премьером Чжоу. Атмосфера на совещании была очень напряженной. Не успел Чжоу Эньлай произнести и пары слов, как поднялся маршал Е. Он торжественно произнес: “Обращаюсь ко всем за помощью! Я ясно вижу, что во всех провинциях и городах уничтожены партийные комитеты, ликвидировано правительство, и теперь подходит очередь армии. <„> А беспорядки в армии приведут к тяжелейшим последствиям”.
Тут маршал Сюй резко хлопнул ладонью по столу – хлопок получился очень громким – и рассерженно прокричал: “Мы теперь не годимся, нас ликвидируют, распускают! Ну пусть Куай Дафу теперь всеми руководит!”
Маршал Е в ярости вскочил с места и с жаром произнес: “Мы ведь не читаем книг, не читаем газет и не имеем представления, что значит “дух Парижской коммуны”. Может, товарищ Чэнь Бода нам расскажет?”
В ответ на это никто не проронил ни слова. Министр Чжоу произнес несколько общих фраз, и тут поступила телеграмма от Председателя: он вызывал к себе премьер-министра и остальных. Так внезапно закончилась эта напряженная драма. Время: 17:30».
16 февраля Гу Му снова пришлось вытерпеть беспощадную критику со стороны Тань Хоуланя из группировки цзаофаней Пекинского педагогического университета и других цзаофаней, которые взаимодействовали с партийными. Пять часов подряд он сносил грязные ругательства, не имея возможности даже выпить глоток воды. Еще во время поездки на юго-запад он подорвал здоровье отсутствием отдыха, неустанные нападки цзаофаней обострили его артрит, и эти пять часов на ногах стали очередным тяжелым испытанием для Гу Му.
Вернувшись в Чжуннаньхай после полудня, он почувствовал сильную жажду и тошноту. От еды воротило, мысли путались. Гу Му не справлялся ни морально, ни физически. Позднее он говорил: «Наверное, Юй Цюли доложил о моем состоянии Ли Сяньняню и остальным. Во второй половине дня Ли Сяньнянь и Тан Чжэньлинь заходили проведать меня перед совещанием, они очень беспокоились».
Скорее всего, именно разбитый и пристыженный вид Гу Му стал последней каплей: Ли Сяньнянь и Тан Чжэньлинь больше не могли сдерживать свою злость, которая накопилась за прошедшее время. Первым в атаку на оперативном совещании кинулся Тань Чжэньлинь: «Почему товарищу Чэнь Писяню не позволили прийти?» Чжан Чуньцяо ответил: «Народ против того, чтобы он приезжал в Пекин». Тань Чжэньлинь возмутился: «Ну вот опять “народ”! О каком народе вы говорите?! А как насчет партийных руководителей?» С каждым словом он все больше распалялся: «Рыболовные суда ничего не приносят. Я приказываю им выходить в море, а они отвечают, что я противодействую революции и меня нужно непременно осудить. Вы все боретесь со старыми кадрами, свергаете их. Цзян Цин[49] только рада всех нас объявить контрреволюционерами».
Се Фучжи вставил: «Товарищ Цзян Цин и революционеры из ЦК оберегают вас». Тань Чжэньлинь только сильнее разозлился: «Я не нуждаюсь в ее защите – я делаю революцию не ради Цзян Цин. Вы хотите полностью избавиться от ветеранов. На этапе “Экстренного спасения” во время движения за упорядочения стиля в Янъани было “исправлено” так много людей. <…> Сейчас мы наблюдаем самую жестокую борьбу в истории партии, и это хуже того, что случалось раньше».
Он хлопнул по столу и вскочил на ноги: «Вы собираетесь продолжать в том же духе? А если я не сделаю по-вашему – расколете мне череп, посадите в тюрьму, исключите из партии? Но я все равно буду бороться до конца!» Сказав это, он взял сумку и вышел. Чэнь И воскликнул: «Не уходите! Останьтесь и боритесь с ними!» Ли Сяньнянь произнес: «Сейчас из всей страны вытягивают признания силой, не важно, старик ты или ребенок. В западных структурах[50] арестовывают ребятишек чуть старше десяти лет…»
Когда Ли Сяньнянь упомянул, что нападки на большую группу старых кадров были инициированы редакционной статьей в тринадцатом выпуске журнала «Хунци» («Красное знамя») за 1966 год, Чжоу Эньлай потребовал объяснений у Кан Шэна и Чэнь Бода: «И о таком серьезном деле вы решили нас не предупреждать? Не стали отправлять нам материалы?» Чэнь И произнес: «Еще не разобрались, кто здесь революционер? Ван Мин тогда заявлял, что он самый революционный, самый правильный, что в Шаньтоу не было ни следа марксизма-ленинизма. И что потом? Сейчас еще надо посмотреть, кто действительно идет против Мао Цзэдуна, а кто по-настоящему правильный. Время покажет. Если так будет продолжаться и дальше, во что превратится партия?.. Только не надо воспринимать мои слова как плач и слезы». Юй Цюли сказал: «Цзаофани из комитета по планированию устраивают надо мной суд по два раза в неделю. Пока они не принесут свои извинения, я никуда не уйду».
Чжоу Эньлай, который председательствовал на совещании, не упрекнул товарищей, вступивших в спор, и не препятствовал конфликту. После совещания он нарушил привычную практику и не стал отчитываться перед Мао Цзэдуном.
Ночью 19 февраля Мао Цзэдун созвал заседание, на котором в самых резких выражениях обвинил Тань Чжэньлиня и Чэнь И в отрицании «культурной революции». Он сказал: «Я ждал вас три дня, но вы так и не пришли. Раз так, я уезжаю в Хунань, Чэнь Бода отправляется в Сучжоу, а Цзян Цин остается в Пекине. Вас будут критиковать и расстреляют». На заседании было решено отправить Чэнь И, Тань Чжэньлиня и Сю Сянцяня в «увольнение для проверки».
С 25 февраля по 18 марта в Политбюро ЦК состоялось подряд семь заседаний по критике политической деятельности. Группа активистов «культурной революции» ЦК нанесла ответный удар, заявив, что совещание 16 марта было «самым серьезным случаем противодействия партии с XI пленума ЦК 8-го созыва». Чжоу Эньлай попал под расследование, а Юй Цюли и Гу Му были признаны «пособниками февральского противотечения». С этого момента Политбюро прекратило свою деятельность, а его роль стала выполнять группировка активистов «культурной революции».