Очередной пинок.
— Что, улыбаешься? Видишь, тебе уже доставляет удовольствие подчиняться. Не так ли? Тебе это нравится? Ну-ка, скажи…
— Да, нравится.
— Ну вот, еще один шаг в правильном направлении.
Рецепт восстановления праны…
Кай подумал, что кривопальцему он его никогда не скажет. Сейчас у него, для того чтобы объяснить все как надо, просто не хватит сил. В данный момент он способен только на то, чтобы лежать, принимать удары, если это понадобится плакать и поддакивать своему мучителю. И ждать определенного знака. Потом у него праны хватит на что угодно, он вновь станет самим собой, обретет свободу.
А пока он должен получать удары и ждать. Ждать.
Рано или поздно на краю свалки появится Герда. Может, это будет не она а, к примеру, Блог, бывший карлик, которому он некогда дал деньги на герминскую панацею, чудесным образом увеличивающую рост. В общем, это будет кто-то из его друзей, сумевших обмануть людей в черном. Как они это сделают, он не знает. Да и не желает знать. Главное, они появятся. Сумеют. Прорвутся. Обманут стражей. Подадут ему определенный знак. Сигнал, что кто-то нуждается в помощи. Отчаянно нуждается!
Этого будет достаточно, поскольку основным компонентом рецепта восстановления праны является готовность прийти на помощь человеку, оказавшемуся в бедственном положении.
Без колебаний и раздумий. Просто встать, пойти и помочь.
Александр СилецкийМАЛЮТА
Утро выдалось на редкость хмурым. Я едва смог оторвать голову от подушки, чтоб мельком посмотреть в окно. Дым из трубы над заводским корпусом, изгибаясь черно-белой петлей, застилал лозунг на крыше.
«МЫ ПРИДЕМ…» — алело, как на параде, «К ПОБЕДЕ» — едва проглядывало сквозь сизоватую мглу, и уже на другом конце дома выглядывало из черного шлейфа слово «ТРУДА…» А из головы все не шел дурацкий сон, приснившийся мне этой ночью.
И вправду, очень странный сон…
Я проснулся с тяжелой головой, словно вечером напился, и было такое чувство, будто я вовсе и не спал в эту ночь, будто всю ночь я где-то пробродил, проколобродил — а где, и не припомню теперь, — отчего-то без удержу смеялся, потом зло грустил, короче, вел себя недостойно и глупо, и виной всему — небольшое письмецо, подсунутое кем-то под дверь моей квартиры.
Во сне человек если что вдруг и читает, то обычно сущую бессмыслицу. Чаще же он вообще не в силах вникнуть в текст — вертит себе перед глазами некое издание или написанную от руки страницу, а буквы пакостно сливаются друг с другом либо исчезают вовсе, если попытаешься хоть как-то разобраться в них. И остается одно впечатление, что читал очень интересное и важное, но только — впечатление, на деле же — сплошной самообман.
Со мной, однако, все случилось по-иному.
Словно наяву, я ощутил тогда в своих руках прохладный, белый, упругий конверт. Затрудняюсь сказать точно, был ли он новым действительно или его белизна явилась плодом моих сонных иллюзий. Не знаю, но точно помню, что держал в руках большой конверт, на котором косым, грубым почерком, старинными буквами и через «ять», было написано мое имя: «Андрею Своромееву» — и только. И никакого адреса, ни штемпеля, ни марки я не углядел.
Как обычно происходит в наших снах, я ничуть не удивился этому посланию: я просто вскрыл конверт и извлек из него желтый, ветхий лист. В отличие от самого конверта он был, безусловно, очень старым, и опять это меня тогда ничуть не удивило. Я развернул послание и принялся читать.
Составлено письмо было старинным слогом и весьма коряво, так что в памяти моей остался только общий смысл написанного:
«Малюта — помнишь Малюту? — шлет тебе свое благодарение за хлеб-соль и за водку, коими ты потчевал с любезностью и щедро. Малюта помнит добрые дела? сам когда-нибудь порадуешься: „Ай да Малюта, ай да молодец!“ Ты разумный человек и деловой к тому же, ты помог мне словом, и было оно лучше золотого подношения. Небось, и сам не ведаешь, как, схоронив меня от недругов моги, помог мне в тяжкую годину собрать рать опричную — благословит тебя Господь за это! А в долгу я оставаться не привычен: шлю тебе пятьсот рублёв серебром, денежки немалые. И беги ты с ними за кордоны, подале, где бы зла на тебя никто не имел. А зло-то будет пребольшое, уж поверь мне, и тебя оно коснется, и всех нас. Уезжай из родимых мест в места незнакомые и вспоминай Малюту — всю вашу вину он в себе затаить».
Помню, я не воспротивился в душе письму, я словно ждал его, и оно пришло, и все казалось тогда естественным и понятным.
Я сложил листок и спрятал в конверт, а конверт… ну, хоть убей, запамятовал начисто, куда же его дел, осталось только в голове: было письмо, никуда не пропало. Ведь еще во сне забыл — пойди-ка вспомни наяву!
Вот эдакий буквальный вздор привиделся мне нынешней ночью…
Я, конечно, человек отнюдь не суеверный, разных там примет и вещих снов не признаю. Тем не менее проснулся поутру с тяжелой головой, и было мне слегка не по себе, как будто я и впрямь всю ночь творил дела не больно-то достойные, заплечно-злые…
Я поднялся нехотя с постели и взглянул на часы. Они показывали шесть утра, хотя за окном уже вовсю светило солнце, и улица гудела и хрипела, как сто тысяч разболтавшихся водопроводных кранов. Да, часы показывали только шесть утра, а ведь известно: в зимние дни городская жизнь начинает нервно суетиться не как летом — много позже.
«Значит, часы встали», — решил я.
Я подошел к телефону и набрал номер.
«Одиннадцать часов ровно», — сообщила трубка, уверенно и отстраненно.
Одиннадцать, вот так-так! «У всех нормальных людей скоро начнется обед, — подумал я, — и на работу, стало быть, идти резона никакого нет — проспал я здорово».
Начальство у меня на этот счет своеобразное, бедовое: уж лучше вовсе не явиться, а потом наврать с три короба про разные вселенские причины, чем невинно опоздать на несколько минут.
«Ну, что ж, — решил я, — и пускай! Тогда займемся личными делами».
Я оделся, протопал на кухню и там обнаружил, что завтракать мне нечем: холодильник совершенно пуст, и хлеба в шкафчике ни крошки, а тупое питие пустого чая, хоть и с сахаром, не слишком вдохновляло.
Я вздохнул, взял авоську и, закутавшись в старую — еще от деда — шубу, пошел в магазин.
Была пятница, и в это время, как заведено, в магазинах уже начиналась давка. Люди толкались, лезли к прилавкам, кричали, а продавцы масляно вращали глазами и, попутно вслух обсуждая одним им ведомые события, в которых Маньки, Катьки и Сережки выплетали безумные узоры интриг (в их понимании интриг, конечно), — неспеша, будто от чуть большего проворства мог вдруг обрушиться ветхий лепной потолок, отпускали товар.
Я стоял в длинной очереди за паршивым, почерневшим мясом, меня швыряло из стороны в сторону, а я терпел. И мне казалось, что я и есть сейчас тот самый киношный супермен, который лет пять назад был кумиром нашей славной молодежи. И все люди вокруг — по сути, тот же самый супермен, только уже раздвоившийся, расчетверившийся, раз-в-бог-весть-какой-степени размножившийся, — и все эти клочья супермена волками смотрели друг на друга, словно уличая в неподлинности «сверх-чего-то» каждого, и очередь медленно-медленно, будто подсохший крем из тюбика, выдавливалась, двигаясь вперед.
Наконец я добрался до прилавка, где торжественно застыли древние, полуразбитые весы.
Я уже собирался выбрать на железном лотке приблизительно сносный кусок мяса и этим выбором своим в момент возвыситься над прежней униженностью очередника, как вдруг чье-то знакомое лицо мелькнуло передо мной, и я мигом забыл и об униженности, и о покупке вообще.
Там, за прилавком, я увидел Малюту Скуратова.
Бесспорно, это был он!
Тот же низкий, покатый лоб с одной-единственной, точно шрам, глубокой жирной морщиной; жесткая редкая рыжая щетина на почти квадратной голове; маленькие злобные глаза-буравчики под нависшими кустистыми бровями — словом, это был он и никто другой.
Ну, разве что жутко грязный, когда-то белый халат казался странно неуместным, почти анекдотичным, но я понял, что халат — всего лишь дань времени. И месту.
Каждое время собирает со своих героев дань, обряжая их черт-те во что.
В руках Малюта зажимал огромный иззубренный топор. Он взмахивал им играючи и со свистом опускал на очередную часть коровьей туши, и кости хрустели, разлетаясь от одного удара, а Малюта изредка поглядывал на томящихся людей, и глаза его горели, словно кричали: «Накося! Видали, а? Как мы их — р-ра-зом! А? И до вас дойдет черед…»
Я снова вспомнил свой недавний сон — «сон в руку», отчего-то всплыло в голове — и тогда, улучив момент, когда Малюта замер на секунду, чтоб передохнуть, я сказал ему негромко, но значительно:
— Я хотел бы с вами побеседовать кое о чем.
Он обернулся ко мне, и глаза его впились в мое лицо.
Я думал, что он грубо огрызнется или вовсе не ответит, но он вдруг произнес, махнув рукой:
— Порядок. Обождите там. Сейчас приду.
И вновь его топор с паскудным хряпом раскроил мясистую коровью ляжку.
Дошла моя очередь, и я получил свой кусок.
Я пробился сквозь толчею к дальнему концу прилавка и стал ждать.
Малюта заметил меня, ободряюще кивнул, как бы говоря: «Ништяк, приятель, всё путем», однако подошел только минут через пять.
— Ну, чего? — спросил он хриплым, неприятно качающимся голосом.
— Значит, вы — здесь? — брякнул я, сам поражаясь всей нелепости собственных слов.
— А где же мне быть? — усмехнулся Малюта.
— Ну, как — где? Там, где положено… где должны быть… Как бы это объяснить…
— В тюрьме, что ли?
— Да господь с вами! Просто я…
— Так что вам надо?
— Побеседовать…
— О чем?
— Ну… — я сделал неопределенный жест рукой, как бы охватывая некое пространство.
— Ясно, — сказал Малюта. — Сейчас не могу. Людей много. Попозже. Вечером, к примеру. Подойдет?