Североамериканцы с обреченной злостью наблюдали за потерей «ключа», который, как казалось, давно уже по-хозяйски лежал в их широком кармане. В Карибском море и Мексиканском заливе уже, ничуть не таясь, курсировали немецкие надводные корабли и субмарины, которые чувствовали себя хозяевами у северо-американских берегов. Североамериканцы даже и не пытались им противостоять. Рузвельту оставалось лишь молить Бога о том, чтобы немцы не нанесли внезапного удара по Сент-Петтерсбергу, где базировался выведенный из Майами Южный флот. Однако немцы не спешили расправляться с загнанным в ловушку американским флотом — они понимали, что корабли, запертые в бухте Сент-Петтерсберга, лишенные свободы маневра, в любом случае были обречены, и потому решили до поры до времени не трогать полудохлую мышь, уже слегка придушенную когтистой кошачьей лапой…
В течение двух последующих недель января 1942 года немцы и их союзники аргентинцы, которые тоже направили к берегам Антильского архипелага свои боевые корабли, почти не встречая никакого серьезного сопротивления, заняли все острова Карибского моря, включая Пуэрто-Рико, который давно уже неофициально считался пятидесятым штатом САСШ.
Только в середине января янки очнулись, вышли из глубокого шока и начали действовать. Рузвельт, который уже не сомневался, что большой войны избежать не удастся, приказал любой ценой очистить Кубу и Пуэрто-Рико от немецких захватчиков и их пособников. Однако если Пуэрто-Рико был занят немецкими войсками сравнительно недавно, то Куба находилась под контролем гитлеровцев больше двух недель, в течение которых они не сидели сложа руки, а готовились к возможному штурму острова со стороны североамериканцев.
За две недели немцы сумели серьезно закрепиться на острове, построить руками насильственно мобилизованного населения Гаваны и других городов оборонительные сооружения. Кроме того, в Гаване сохранилось немало старинных крепостей и фортов, возведенных испанцами еще в колониальную эпоху как в самом городе, так и по обе стороны от входа в гаванскую бухту. Зенитные и артиллерийские орудия, установленные на древних каменных стенах, которые лет двести назад считались неприступными, позволяли контролировать и саму Гавану, и подступы к ней с суши и моря. Так что любая попытка выбить их с занимаемых позиций повлекла бы многочисленные жертвы не только с обеих сторон, но и среди мирного населения.
Кроме того, начало карибской кампании поставило бы Америку перед угрозой ведения войны на два фронта, к чему янки, которых уже вовсю теснили японцы на тихоокеанском театре, еще не были готовы. Рузвельт понимал, что нужно быть безумцем, чтобы сражаться одновременно с несколькими противниками, и при этом побеждать. Гитлер был таким сумасшедшим, поэтому ему так сказочно везло — и в Европе, и в России, и на Карибских островах. Рузвельта же даже его явные и тайные недоброжелатели не могли уличить в отсутствии здравого смысла.
Рузвельт представлял, что операция по освобождению Кубы и Пуэрто-Рико будет стоить Америке много тысяч жизней, но сидеть сложа руки и ждать у моря погоды он не мог, не имел права, это бы означало для него потерю лица перед всем миром и своим народом.
И президент решился на активные действия — он отдал приказ о бомбардировке Кубы.
Бомбардировки начались 18 января…
Две недели американская авиация утюжила немецкие укрепления, военные объекты противника и кубинские города. Немцы тоже не оставались в долгу — их зенитные орудия работали исправно, и бравые американские летчики не раз находили свою смерть в водах Мексиканского залива.
На четвертые сутки непрерывных американских бомбардировок немцы начали не только обороняться, но и предпринимать наступательные действия — на Флориду стали падать ракеты «Фау-3». И это всерьез разозлило Америку. Особенно после того как один из таких снарядов угодил в больничный городок в Майами.
Бомбардировки Кубы усилились. И если раньше американцы бомбили в основном военные объекты, не особенно задевая жилые кварталы кубинских городов, то теперь они решили взяться за них всерьез.
Американские военные рассуждали примерно так: мы не можем освободить Кубу, но в наших силах превратить ее в выжженную пустыню!
Впрочем, выжженной пустыней Куба не стала. 3 февраля 1942 года американцы неожиданно прекратили бомбардировки острова. А два дня спустя в радиоэфир вышел беглый кубинский диктатор, президент Батиста, и призвал кубинцев начать освободительную борьбу с немецкими оккупантами. Батиста никогда не отличался красноречием, но тут в нем неожиданно проснулся народный трибун. «Вспомните заветы Хосе Марти! — вещал Батиста. — И все, как один, поднимайтесь на борьбу! На священную борьбу за свободу! Бейте немцев так же, как наши отцы полвека назад били испанских колонизаторов! Бейте немцев, как бьют их сейчас ваши братья в Европе и России! Бейте немцев, потому что им не место на Кубе! Куба была и будет свободной!»
Затем выступил генерал Макинтош и заявил, что Гуантанамо остался последним островком свободы на кубинской территории. И призвал превратить всю Кубу в Остров Свободы.
А через несколько дней по Гаване поползли слухи, что в горах Сьерра-Маэстры, что на востоке страны, в провинции Ориенте, недалеко от мятежного Гуантанамо, высадился десант кубинских патриотов, который возглавил сам Батиста.
Правда, никто не мог уверенно сказать, насколько соответствуют действительности эти слухи, так как сразу же после выступления по радио Батисты Рейнхард Гейдрих, назначенный военным комендантом Гаваны, издал приказ, обязывающий население в добровольном порядке сдать немецким властям все имеющиеся в их распоряжении радиоприемники. Отказ от выполнения приказа карался расстрелом. Вначале кубинцы не поверили — радиоприемники не отбирали даже в самые мрачные времена диктатуры Мачадо, когда люди попадали в застенки за один лишь косой взгляд, случайно брошенный в сторону полицейского. Но когда через несколько дней в Гавану прибыл батальон СС, сразу стало понятно, что шутки кончились.
Высокие белокурые парни в черной форме с черепом и скрещенными костями на погонах методично прочесывали городские кварталы — вернее, развалины, оставшиеся после двухнедельных североамериканских бомбардировок, врывались в уцелевшие дома. И если находили радиоприемник, тут же, на пороге дома, расстреливали ослушавшихся.
Атмосфера страха и ненависти сгущалась с каждым днем. Особенно когда прошел слух, очень похожий на правду, что в крепости Эль-Морро были расстреляны три сотни гаванцев, которых новые немецкие власти посчитали евреями. Тела убитых были сброшены в море.
Жители Гаваны поняли, что бывают вещи пострашнее массированных бомбардировок. И с надеждой обратили взор на север, где в хорошую солнечную погоду можно было разглядеть покрытые легкой дымкой очертания североамериканских берегов, откуда могла прийти свобода…
Но до ее прихода было еще очень и очень далеко, потому что по Карибскому морю курсировали немецкие подлодки и надводные корабли, перекрывая все пути с Кубы и на Кубу. Германия и ее союзники готовились к морской блокаде Соединенных Штатов.
Она, свобода, стала еще дальше, когда 22 апреля 1942 года немецкий десант высадился во Флориде.
Началось немецкое вторжение в США…
Вечерами Фидель частенько прогуливался по Прадо, также неспешно заходил в переулки, едва освещенные ленивым светом желтых фонарей. Иногда он останавливался посреди улицы, рискуя привлечь внимание — прислушивался к ритмичному дыханию вечернего города. До самого комендантского часа улицы Гаваны были многолюдны. С утра до вечера работали салоны синематографа — правда, там крутили исключительно тупые немецкие киноленты, — бары и рестораны, стриптиз-клубы и дома свиданий. Однако Фидель помнил и другую Гавану — пустую, разрушенную, затаившуюся в тревожном ожидании. Таким город был всего полгода назад. Теперь же Гавана казалась прежней — словно и не было немецкого вторжения, американских бомбардировок и последующего восстановления «образцового немецкого порядка». Порой Фиделю начинало казаться, что с приходом в Гавану немцев в городе ничего не изменилось, потому что горожане предпочли забыть прошлое, как жуткий кошмарный сон, так что Марта была права, когда говорила, что обыватели постепенно приспособятся к новой власти, смирятся с неизбежностью оккупации. Привыкли же они к заносчиво вышагивающим немецким патрулям, которые теперь воспринимались как привычная часть городского пейзажа. Привыкли к тому, что два раза в неделю гестапо устраивало облавы. Привыкли к комендантскому часу, нарушение режима которого чаще всего каралось расстрелом на месте…
Так что это была не та Куба, не та Гавана, которая осталась в памяти Фиделя. Это была Куба под властью сильного и коварного врага — врага более изощренного и жестокого, чем янки, которые управляли островом после ухода с Кубы испанцев почти сорок лет. Это была Куба под властью безумного Гитлера — чудовища, которое отняло у Фиделя брата и отца. Фидель искренне ненавидел Гитлера и немцев. Можно даже сказать — презирал их, таких холеных, лощеных и высокомерных, которые считали себя высшей расой, а оттого смотрели на кубинцев свысока.
Он ненавидел немцев — и как мог, боролся с ними. Но в то же время он понимал обывателей, которые старались жить так, словно не было никакого Гитлера, словно немецкие солдаты не топтали Кубу своими грязными сапогами. Обыватели жили сегодняшним днем, не задумываясь о том, что принесет им будущее. Они боялись попасть в гестапо — но когда приходили за их соседом, они суетливо крестились, облегченно вздыхая: «Слава богу, пришли не за мной…».
Фидель понимал обывателей, которые просто хотели жить — и в тоже время страстно ненавидел их. Ненавидел порой сильнее, чем вражеских солдат в грязно-зеленых мундирах. Иногда Фиделю хотелось остановиться посреди улицы и закричать, что есть сил, обращаясь к людям, которые выходили из ресторана, где до этого ели, пили и танцевали: «Остановитесь, кубинцы! Что же вы делаете? Оглянитесь, задумайтесь! Вспомните кровь, которую проливали ваши деды, и прадеды за свободу Кубы! Они прогнали испанских колонизаторов, и Куба стала свободна. Они боролись с янки за свободу! Д